Автор Тема: Из Восточной Пруссии в Кириц. Волчата - дорога в Бранденбург  (Прочитано 12844 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ I



Раньше по теме:
Немецкие "волчата" в Литве - чужие самим себе

Предисловие

В апреле 1949 в Кирице - небольшом городке в округе Пригниц (федеральная земля Бранденбург, прим. перев.) возник "детский городок". Дети и подростки, приехавшие сюда из Пинова, что в Укемарке (округ в Бранденбурге, прим. перев.), уже имели за спиной долгий и трудный путь. Лишь двумя годами раньше, осенью 1947 и 1948 года они прибыли из бывшей Восточной Пруссии, из Кёнигсберга, который теперь стал частью Калининградской области в Советской оккупационной зоне. Некторые из них путешествовали тогда холодной осенью в неотапливаемых товарных вагонах, хотя поездки длились порой целую неделю. Ужасно отощавшие, завшивевшие, в обносках и часто больные, они наконец пересекали Одер и срочно отправлялись в карантинные лагеря. Однако этот шаг властей был обусловлен не только состоянием их здоровья. Большая часть немецкого населения не должна была узнать в каком состоянии прибыли эти люди, не только дети, но и множество взрослых, всего 100.000 человек, из региона, теперь принадлежавшего СССР.  Вид и одежда транспортируемых ни в коем случае не должны были ассоциироваться с Советским Союзом, давая повод к возможным оскорбительным высказываниям по поводу советской действительности. Продолжавшиеся демонтажи оборудования, аресты бывших членов Социал-Демократической партии Германии (которые составляли конкуренцию и препятствовали объединению с КПГ - Коммунистической партией, прим. перев.) и прочие акции, аналогичные таким, как "Ossawakim“ (так называли организованный вывоз в СССР технического персонала из Германии на принудительные работы, проводившийся часто под крылом ОСАВИАХИМа, однако подготовка и проведение акций было в ведомстве НКВД, прим. перев.) - вывоз немецких техников и инженеров в СССР, повысили градус отрицательных настроений населения и ослабили позицию СЕПГ (Социалистическая Единая партия Германии, образованная в ГДР из оставшихся частей СДП и КПГ, прим. перев.), которую делали ответственной за все проблемы, связанные с советской оккупацией.  Всякая непопулярная акция Советской военной администрации в Германии, бумарангом била по новой партии и принуждала каждого хвататься за любую возможность для того, чтобы укрепить влияние других партий и политических группировок, гарантировав их победы и присутствие.

Так, в циркуляре 9/46 Центрального комитета СЕПГ от 27.06.1946 говорилось: "От нас зависит то, станут ли переселенцы и репатрианты в своей основной массе нашими друзьями, или нашими противниками. Гражданские партии, объединяющие бывших нацистов, реакционеров и милитаристов, тоже всерьёз озабочены влиянием над этими людьми. И их победы, это наши поражения.."

Таким образом, власти Советской зоны оккупации придавали очень большое значение положительному образу победителей. И вокруг вновь прибывших и условиях их путешествия очень быстро соткали пелену молчания. Так и позже, когда дети стали взрослыми, их истории  остались в рамках семейных воспоминаний. Эта сфера была тщательно закрыта, сообщения об окончании войны, о начале советской оккупации и о дальнейшей судьбе Кёнигсберга предавались забвению.  Теперь никто и не знал о том, что эти дети когда-то назывались "волчатами" и что им пришлось мужественно и отчаянно сражаться с уничижительными, а часто и авантюрными обстоятельствами.



Большинству детей, которые приехали в конце 40-х в Кириц, довелось не только пережить и увидеть невероятные вещи в Восточной Пруссии, но и пройти сложными, часто опасными дорогами Литвы. О литовской главе своих послевоенных приключений они никогда не рассказывали. Кто тогда знал, где эта Литва находится, если даже Восточная Пруссия уже осталась в далёком прошлом. В советские времена эта полоска земли была как будто стёрта. И кого могли интересовать истории, не вписывавшиеся в те времена и нравы, не совпадавшие с существовавшей в те времена действительностью. Эти истории, казалось, будут забыты навсегда. И только политические перемены начала 90-х и возвращение стран Балтии на политический небосклон, другими словами новоявленная доступность "мест происшествия" послевоенных историй, привели в известной степени к тому, что те, чей путь через Литву был только кратким, хотя и очень трагическим эпизодом в жизни, внезапно вновь пережили эти моменты так, как будто это было вчера. К этому надо добавить, что в начале 90-х в прессе начали появляться рассказы о тех, кто остался в Литве навсегда, бежав из Восточной Пруссии. Им не повезло в отчаянных попытках, отыскать родственников в Германии, к которым они могли бы переехать. Однако им удалось открыть свои судьбы общественности. Подобные сообщения в прессе и по телевидению привели к тому, что бывшие воспитанники детских домов внезапно оглянулись в своё прошлое и начали вспоминать.


Мы из Кирица. Кем мы стали. 1948 - 2009 (истории бывших воспитанников детских домов Кириц и Кнаттер в Бранденбурге)


Глава 1

В конце войны


Вплоть до лета 1944 Восточная Пурссия, самый восточный регион Рейха, слыла уголком, совершенно не подверженным бомбёжкам. Её называли "бомбоубежищем Германии", потому именно сюда и были эвакуированы многие школы, детские дома, женщины и дети со всей Германии и, в первую очередь, из соседних регионов. Ситуация внезапно изменилась тогда, когда летом 1944 года массивным налётам англо-американской авиации подвергся Кёнигсберг. Вскоре после этого, в октябре 1944, Восточной Пруссии достигли первые русские танки. Которые, однако, вскоре повернули обратно. Часть населения тогда эвакуировали, однако большинство женщин и детей осталось в Восточной Пруссии. От прежних беженцев они много слышали о налётах созников на центральную Германию и о крайне плохих условиях жизни, последовавших за этим. В связи с чем посчитали себя в большей безопасности в родной Восточной Пруссии. Затем последовал строжайший запрет на выезд, изданный гауляйтером, тогдашним предствителем власти в Восточной Пруссии. При этом бегством уже считались простые приготовления, такие как постройка повозки, например, или фургона. Начиная с поздней осени, фронт застыл в обманчивом спокойствии.  В начале января 1945 советское наступление началось с удвоенной силой. И только теперь, в самую последнюю минуту, населению разрешили покидать места обитания.  Однако эвакуация, подстёгиваемая самим Эрихом Кохом, гауляйтером Восточной Пруссии, началась слишком поздно. Необычайно морозная зима дополнительно осложнила бегство, увеличив число жертв. Наступление Красной Армии перерезало железнодорожное сообщение между Кёнигсбергом и центральной Германией. Большая часть местных жителей пыталась бежать на лошадях и повозках, построенных в неповоротливые колонны, так называемые "обозы". Семьи часто разделялись при бегстве, фургоны уходили под тонкий лёд Куршского залива, который представлял последний отчаянный путь бегства, родные и близкие тонули во время торпедных атак на корабли с беженцами в Балтийском море, а многочисленные младенцы и дети постарше замерзали насмерть в снегах. Бежавшее население и не подозревало о том, что покидает свою родину навсегда. Красная Армия быстро перерезала дорогу на Запад и уже в феврале 1945 года начался угон работоспособных взрослых, в том числе многих женщин, вглубь России. Оставшиеся в живых беженцы с обозов, которые попали под удары Красной Армии зимой и ранней весной 1945, возвращались в свои родные места, повинуясь приказам советских командиров, если ранее не были рекрутированы на принудительные работы. Иногда солдаты, не долго думая, просто расстреливали обозы, иногда  отпускали всех на все четыре стороны, после того, как реквизировали лошадей и продовольствие. Советские военные требовали от мирных жителей возвращения на места проживания. "Война капут - домой!"

Крепость Кёнигсберг пала 9 апреля 1945 года. Армия гнала мирное население из города, заставляя дни напролёт маршировать, а на ночь загоняя в какие-то окрестные амбары. Марши прерывались допросами, арестами и изнасилованиями. Через несколько дней населению разрешили вернуться домой, где люди обнаружили полностью разграбленный город со следами многочисленных пожаров (при всём моём уважении к мадам Лайзеровиц-Кибелка за её работу по возвращению из небытия восточно-прусских волчат, иногда она явно перегибает палку. И без пафосного вранья, судьбы детей трагически до слёз. А вот "маленькая ложь" рождает, как известно, большое недоверие. Прим. перев.) Жилье в более-менее хорошем состоянии было реквизировано оккупационной властью, немцы перебивались главным образом по подвалам. В 1945 году не работали ни водопровод, ни канализация, ни электроснабжение. Всё это было введено в строй лишь год спустя, хотя и в недостаточном объёме. В первое время после входа Красной Армии в Восточную Пруссию, здесь воцарился правовой вакуум, в котором совершались многочисленные превышения власти советскими военными. В тот период не было ни радио, ни газет. Почта тоже не работала в первый послевоенный год. Многие жители узнали о конце войны лишь летом 1945.  Немецкому населению не было известно ничего конкретного о политическом положении в Германии и оно вынуждено было полагаться лишь на собственный жизненный опыт и слухи, распространявшиеся окрест. Таким образом, лишь немногие узнали о том, что 17 июля к началу конференции в Потсдаме, где должна была решиться судьба Кёнигсберга, советские пограничные части были подтянуты к линии Браунсберг (польск. Braniewo) - Выштитен (лит. Vistytis), сегодняшней южной границе Калининградской области, в результате чего регион был окончательно изолирован.  В мае 1945 в качестве средства платежа был введён рубль, при этом немецкие деньги не подвергались регулярному обмену.

Именно в деревнях немцы больше всего были беззащитны перед мародёрствующими и грабящими солдатами, потому они чаще всего покидали свои одинокие дома и усадьбы и искали спасения в городах. Деревни, покинутые немцами после войны, стали не интересны и новым советским переселенцам. Постепенно они исчезли с географической карты.


Хайлигенбайль (Мамоново)

В первый период совместного проживания, северная часть Восточной Пруссии находилась под военным управлением. Многочисленные солдаты и офицеры, демобилизовавшиеся сразу после окончания войны, выписывали сюда свои семьи, жён и детей. В сентябре 1945 была открыта первая русская школа. остававшаяся в тот учебный год и единственной. Таким образом, для детей местного немецкого населения в школьном 1945/46 году не было возможности учиться. Было очень сложно найти и постоянную работу. Однако продуктовые карточки полагались лишь тем, кто работал. Дети были занесены в регистрационные карточки матерей и получали по 200 граммов хлеба. В случае смерти, регистрационную карточку полагалось сдавать в комендатуру. Если умирала мать, то дети должны были икать другого взрослого, который вписал бы их в свою карточку, или, в зависимости от благосклонности властей, переригистрировал. Дети и старики, не имевшие работоспособного родственника, были предоставлены самим себе. Вскоре после окончания войны, это было очень опасно, пускаться в одиночку в путь. В любое время тебя на улице мог остановит военный патруль и отправить на принудительные работы, что однако не означало, что тебя будут и кормить. Направления на работу немецкое население получило сразу же после ввода Красной Армии. Обязанными считались все, начиная с 14-летнего возраста. Часто работали и более юные, чтобы получить хоть минимальный паёк. Военные части, расположенные в регионе, начали заводить свои подсобные хозяйства для обеспечения себя продовольствием, где и были заняты многочисленные принудительно-обязанные работники. Доходов от этого чаще всего не хватало не только военным, но и работникам тоже. В октябре 1945 военное руководство пересчитало население города Кёнигсберга. Число немцев осенью 1945 в общей сложности 59.120, составляло примерно половину всего немецкого населения во всём регионе, занятом русскими. 42.000 считались "неработоспособными". В эту категорию попадали не только дети и инвалиды, но и те, кто по тем или иным причинам не мог найти постоянной зарегистрированной работы, так как рынок труда к тому времени ещё не был организован. Многочисленные немецкие домработницы, учительницы музыки, портнихи, которые работали в семьях русских и плату часто получали натурой, будучи занятыми и по выходным дням, а также рыночные торговцы, табачные оптовики, сезонные рабочие, попали в число этих 42.000.

Глава 2


Прибытие переселенцев


Ранней весной 1946 советские комендатуры организовали так называемые "военные совхозы". При этом речь шла о бывших усадьбах, в которых стали хозяйничать, как смогли, местные жители под надзором военных. Такие хозяйства находились во всех округах. Недолго думая, военные переселили жителей деревень в совхозы, в первую очередь в восточной части региона, который совсем обезлюдел. Тот, у кого была хоть малейшая возможность, пытался избежать подобной принудительной работы, стараясь поселиться у литовской границы, поскольку там было лучше с пропитанием. Однако чаще всего, перед домом немецкого населения останавливался грузовик, солдаты принуждали женщин и детей (мужчин к тому времени практически не осталось) к погрузке и уезжали с ними в неизвестность. Таким образом мирные жители не имели никакой возможности для изъявления протеста.

Гердауен
   
В апреле 1946 был расселён Земланд (Калининградский полуостров, на юго-восточном побережье Балтийского моря. Здесь расположеня курорты Светлогорск, Зеленоградск и Пионерский, прим. перев.). Летом 1946 года должно было покинуть свои деревни немецкое население районов Гердауен (пос. Железнодорожный)  и Хайлигенбайль (Мамоново), поскольку они находились во вновь созданной пограничной советской -польской зоне.

Фотографии найдены и размещены переводчиком


ПРОДОЛЖЕНИЕ НИЖЕ

Оригинал статьи


« Последнее редактирование: Суббота 20 Августа 2016 15:54:51 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ

Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ II

ЧАСТЬ I ЗДЕСЬ

Глава 2

Прибытие переселенцев

Ранней весной 1946 советские комендатуры организовали так называемые "военные совхозы". При этом речь шла о бывших усадьбах, в которых стали хозяйничать, как смогли, местные жители под надзором военных. Такие хозяйства находились во всех округах. Недолго думая, военные переселили жителей деревень в совхозы, в первую очередь в восточной части региона, который совсем обезлюдел.



Тот, у кого была хоть малейшая возможность, пытался избежать подобной принудительной работы, стараясь поселиться у литовской границы, поскольку там было лучше с пропитанием. Однако чаще всего, перед домом немецкого населения останавливался грузовик, солдаты принуждали женщин и детей (мужчин к тому времени практически не осталось) к погрузке и уезжали с ними в неизвестность. Таким образом мирные жители не имели никакой возможности для изъявления протеста.
   
В апреле 1946 был расселён Земланд (Калининградский полуостров, на юго-восточном побережье Балтийского моря. Здесь расположеня курорты Светлогорск, Зеленоградск и Пионерский, прим. перев.). Летом 1946 года должно было покинуть свои деревни немецкое население районов Гердауен (пос. Железнодорожный)  и Хайлигенбайль (Мамоново), поскольку они находились во вновь созданной пограничной советской -польской зоне. Приказания о выезде всегда предписывали покинуть места проживания в кратчайшие сроки. Военное управление постоянно предпринимало попытки выслать немецкое население Кёнигсберга в сельскую местность, таким образом сократив количество немцев в городе. Но снова и снова люди возвращались, вопреки всем указаниям, обратно в город. Военные и местные власти в совхозах даже изымали документы у работников, стараясь таким образом удержать их на местах. При этом, речь не шла о специально придуманных издевательствах. И в самом Советском Союзе сельское население не владело в то время паспортами, таким образом предотвращались попытки бегства из деревень.

В целом, лишь незначительная часть немцев после окончания войны жила в районе Кёнигсберга на прежних местах обитания и имела постоянное место жительства. Принудительное переселение в совхозы ещё больше послужило делу лишения этих людей корней и связей с родиной.  К этому надо добавить травмы, полученные многими во время бегства, в связи с потерей близких, с насилием и прочими злоупотреблениями, которые им пришлось пережить. Многие жители Восточной Пруссии могли бы пожаловаться на потерю Родины, имущества и семьи одновременно. Эти психические потрясения не могли быть высказаны нигде и никому.



В то время, как дети ещё переживали беззаботные моменты в жизни, их матери переносили невиданные нагрузки. Физическое и психическое истощение связанное с трудностями бегства, вынесенное насилие, неизвестность и страх за судьбу мужчин и других родственников, в надежде на то, что они прежили окончание войны, все эти факторы привели множество женщин, в то время бывших ещё в расцвете лет, на грань отчаяния. Необычайно тяжёлая физическая работа и постоянная забота о выживании детей вели к частым заболеваниям, от которых они так и не смогли оправиться (напомню о послевоенной судьбе русских женщин, которые в отсутствие мужчин пахали так, в буквальном смысле слова на себе, что у них выпадали матки. Прим. перев.)

Чувство потери родины усилилось летом 1946 года, когда Кёнигсберг был переименован в Калининград. Переименованию предшествовало присоединение северной части Восточной Пруссии к Советскому Союзу, которое состоялось 7 апреля 1947 года. Таким образом регион теперь официально принадлежал СССР. Немцы даже не заметили, как военная власть сменилась гражданским управлением. В мае 1946 население пересчитали. В Кёнигсберге насчитали 45.120 немцев, во всей области 114.070, при этом речь идёт о приблизительных цифрах, так как не все немцы были зарегистрированы, то есть учтены. Число советских граждан в регионе к этому времени составлял 41.029.

Теперь стало так, что все структуры Восточной Пруссии во всех административных областях были согласованы на советский манер, что казалось, имеет смысл, но только при гарантии того, что район целиком будет заселён советскими гражданами. Летом 1946 года началась большая акция, как её описывали советские пропагандисты, "нового заселения региона". До ноября 1946 года сюда прибыло уже 11.657 семей, большая часть которых пустились в путешествие со старых мест проживания глубокой осенью. Что же заставило этих новых переселенцев покинуть свою "старую родину"?

Кроме молодых идеалистичных коммунистов приехало и множество колхозников из регионов, где свирепствовал голод. Другим вербовщики пообещали здесь золотые горы. Переселенцев завлекали кредитами и материальной помощью. Особый резонанс эти обещания вызвали у семей эвакуированных, которые знали, что их прежнее жильё разрушено. Здесь речь идёт главным образом о горожанах, которые не видели для себя "крестьянской перспективы", однако видели шанс на обновление своего существования в связи с предлагаемыми льготами.

При вербовке новые граждане не знали о том, что их будущая родина представляет из себя разрушенный войной регион, где всё ещё проживают немцы. К этому надо добавить, что обещания советских вербовщиков и государтственная поддержка, сильно перешагнули тогдашние возможности страны. Для расселения всех желающих, власти в свою очередь должны были выселить многочисленные немецкие деревни, где ещё жили люди, поскольку каждому из вновь прибывших гарантировалось жильё. Только осенью 1946 появилось примерно 300 деревень, заселённых исключительно переселенцами. Немцев перевезли в другие деревни. Существовали также смешанные русско-немецкие поселения.

Первые поселенцы прибыли поздней осенью 1946, когда уже невозможно было засевать поля. Зиму 1946/47, самую суровую в послевоенные годы, они встретили без всяких припасов. Уже 1 октября региональные власти сократили хлебный рацион для нетрудоспособных членов семей. Позже, зимой, уже вообще было нечего есть. Голодали в ту зиму все, и немцы и русские.К концу 1946 многие, главным образом немцы, потеряли работу. Чаще всего, их заменяли вновь приехавшие русские. В сельском хозяйстве зимой не стало ни работы, ни обеспечения, таким образом людей просто напросто уволили.



Большинство "аборигенов" кёнигсбергского региона вскоре после окончания войны было постоянно гонимо с места на место. И хотя эти немцы по-прежнему проживали в границах своего родного края, они уже чувствовали себя "перекати поле" бездомными и лишёнными всяких перспектив. Так у взрослых всё больше зрело желание навсегда покинуть Восточную Пруссию и уехать в Германию. Разумеется, граница к тому времени уже была "на замке" и лишь немногим удалось бежать через границу в пустых товарных вагонах. Однако постоянный вопрос, мучавший взрослых: "Когда, наконец, мы вернёмся в Рейх?", дети-сироты себе не задавали. У них просто не было представления о возможных родственниках в Германии, и слово "Рейх" они никак не связывали с надеждами на выезд.

Глава 3

Голод

Страшнее всего был голод. В основном плохое положение с продовольствием в Советском Союзе, косвенно отражалось и на восточно-прусском населении. Почему русские должны были давать немцам, которых они только что победили, больше еды, чем своим мирным жителям в разорённых войной регионах? Военное управление было готово ставить на довольствие лишь рабочую силу. Выражаясь языком того времени, немцев поделили на "специалистов" и "паразитов", на людей с "пригодными для использования" способностями и "бесполезных" едоков. Переживания голода остались в памяти каждого, кто перенёс его в то время.  Сначала немцы пытались всё, что было им бесполезно или больше не нужно, выменять на продукты или продать. Среди русских переселенцев, приезжавших в Калининград часто с простыми деревянными сундуками, находились покупатели на всё - от полотенец и занавесок, до посуды. Все более-менее интересные предметы, включая украшения и ценности, голодавшие обменивали на продукты (интересно, а как же столь излюбленная тема о "грабежах русских" согласуется с этим утверждением?? Прим. перев.)  В первые годы в сёлах находили также запасы, в подвалах и в буртах (хранилище для сельскохозяйственной продукции в полевых условиях, прим. перев.), часто заботливо приготовленные ещё зимой 44/45. Дети и подростки стали настоящими "искателями кладов". Они ползали среди развалин и руин домов, иногда находя там запасы съестного: сахар, муку, крупы, консервы и варенье. Но это было чистой удачей. В 1945 в развалинах ещё можно было найти многое, но позже каждый камешек был осмотрен многократно. А то, что уцелело под обломками, давно сгрызли крысы.



Голод - постоянное, мучительное, не ослабевающее чувство, забивающее всё остальное, доводил людей почти до безумия. Они ели всё, что могли найти: картофельные очистки, овощи, ворон, лошадиные трупы. В последних отчаянных попытках они ловили лягушек и птиц. Кошки и собаки, когда-то бродившие по округе, уже давно закончили свой земной путь в кастрюлях и котлах. Однако такое питание не могло насытить. Силы людей таяли. Голод ослабляет любого. Взрослые слабели быстрее, чем дети. Если умирали бабушки, матери и тётки, то дети должны были выживать сами. А шансов на это в оккупированной советской Восточной Пруссии было мало. Дети думали только о еде и скреблись, как маленькие голодные зверьки в любую лавку и в любую дверь, откуда доносился запах еды, в любую рыночную палатку и в любой мусорный бак. В то время, весной 1946 года, все чаще стали звучать рассказы о Литве, соседней стране, где должно быть осталось продовольствие. До войны немецкие дети из Кёнигсберга практически ничего не слышали о Литве и никто не знал толком, где она находится. Теперь, в голодные времена, литовские крестьяне стали приезжать на рынки Восточной Пруссии и продавать хлеб и другие продукты.  Часто литовцы немного говорили по-немецки и рассказывали умиравшим с голоду кёнигсбергцам, что в Литве можно наесться досыта.

Глава 4

Бегство на поезде

Прибалтийская республика Литва, c которой Восточная Пруссия  граничит на севере и востоке, была занята Красной армией в 1945 году, к слову это было во-второй раз. Как это уже произошло в 1940, Литва вновь была присоединена к Советскому Союзу. И хотя и там были видны разрушения и последствия войны, однако нормальная жизнь продолжалась, несмотря ня присутствие оккупационных войск. Денег у литовских крестьян постоянно не хватало, однако продукты в первые послевоенные годы, были. Таким образом они быстро начали продавать свои урожаи на рынках Восточной Пруссии, имея неплохой доход.


Фотографии найдены и размещены переводчиком


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи



« Последнее редактирование: Суббота 23 Февраля 2013 19:04:30 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ


Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ III

ЧАСТЬ I  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II ЗДЕСЬ

Глава 4

Бегство на поезде


Восточная Пруссия в 1945, автор: Повилас Карпавичус

Прибалтийская республика Литва, c которой Восточная Пруссия  граничит на севере и востоке, была занята Красной армией в 1945 году, к слову это было во-второй раз. Как это уже произошло в 1940, Литва вновь была присоединена к Советскому Союзу. И хотя и там были видны разрушения и последствия войны, однако нормальная жизнь продолжалась, несмотря ня присутствие оккупационных войск. Денег у литовских крестьян постоянно не хватало, но продукты в первые послевоенные годы, были. Таким образом они быстро начали продавать свои урожаи на рынках Восточной Пруссии, имея неплохой доход.
Советским органам власти не нравилась частная торговля продуктами, так как в их глазах это была спекулятивная деятельность, однако они мирились с её существованием, поскольку официальные мероприятия по снабжению продовольствием не покрывали даже самых минимальных потребностей. Продуктовых магазинов в деревнях тогда практически не было. В сельпо часто продавали только керосин, мыло и соль. Время от времени торговцы после рыночных дней, привозили немецких детей с собой в Литву, где предлагали, а порой и навязывали им свой ассортимент. В деревнях всё чаще оставались лишь старые люди, чьи  дети  уже давно покинули отчий дом, эмигрировали или погибли на войне. Они охотно заботились о найдёнышах, часто даже оплачивая посредников, привозивших им бездомных сирот.  Когда же голод в Кёнигсбергском регионе стал всё сильнее, началось буквальное паломничество в Литву.
Это было непросто, покинуть Восточную Пруссию, занятую русскими войсками. Официально немцам не разрешалось выезжать в Литву, тем не менее, попытки совершали многие. Детей контролировали меньше и потому, в первую очередь, они собирались в дорогу, которая была не только длинной и нелёгкой, но и полной опасностей.


Кёнигсберг в 1945, автор: Повилас Карпавичус

В те годы между Германией и Советским Союзом было налажено довольно оживлённое железнодорожное сообщение. Поезда с различным имуществом в качестве компенсаций, заполненные трофеями из Германии, приезжая в Кёнигсбергский район, переставлялись здесь немецкими рабочими на широкую русскую колею и ехали дальше в Россию через Литву. Кроме того, существовали и ежедневные пассажирские поезда, главным образом для нужд военных. Большинство тех, у кого не было денег на билет, пристраивались на поезде где-то снаружи. Они пытались использовать и товарные поезда, невзирая на погоду, во время дождей и морозов, устраивались на открытых платформах, на буферах между вагонами или в тормозных ящиках.  Если детей замечали советские милиционеры, то чаще всего дело ограничивалось крепкими подзатыльниками, порой и красноармейцы сами наводили порядок, вышвыривая пассажиров, невзирая на последствия, из вагонов, спихивая с крыш, буферов и сцеплений товарных поездов (что-то она прямо зверей каких-то рисует из бойцов Красной Армии. Всяко бывало, конечно. Но мне вот вспоминается фильм "Александр Маленький". Кто не видел - посмотрите, очень рекомендую, прим. перев.) Никто не знает, сколько детей пустилось в путь. испытывая свою судьбу, никто не знает, сколько их в дороге погибло. Многие ездили каждую неделю, снабжая таким образом продуктами членов своих семей, оставшихся в Кёнигсберге. Другие совершали поездку лишь однажды. Для таких детей после смерти матери будущего в Восточной Пруссии уже не было. Жертвы этого вида путешествий - последней отчаянной попытки спастись из лап голода - навсегда останутся неподсчитанными.


Инстербург весной 1945

Наиболее популярная трасса пролегала от Кёнигсберга через Инстербург (Черняховск) и Гумбинен (Гусев) в литовский Каунас. Другая дорога вела через Тильзит (Советск), Тауроген (Таураге) и север Литвы в Ригу.
Тот, кто ехал через Тильзит, должен был переправляться через Мемель (Неман). В первые два послевоенных года мосты ещё только восстанавливались. Дети переплывали реку на досках. Многие заплатили за это своими жизнями. Но таким образом путешествовали не только немецкие дети, много и русских бездомных ребятишек бродяжничало на поездах по просторам Советского Союза. Таким образом создавались удивительные и причудливые интернациональные компании странников.


Тильзит в 1945. Разрушенный мост королевы Лиузы

Те, кто должен был обеспечивать пропитание родственникам, оставшимся в Кёнигсберге, чаше всего ездили по "литовской ветке", чтобы как можно скорее вернуться назад. Те, кто путешествовал сам по себе, старался покинуть пограничные районы и уезжал дальше. При этом мало кто имел при себе карту и лишь очень немногие обладали достаточными знаниями по географии. Большинство знало очень мало населённых пунктов, не умело читать надписи на кириллице и просто считало по пальцам количество проеханных станций. Таким образом, иногда случалось и так, что некоторые путешественники по незнанию уезжали совсем в другом направлении. Немецкие дети оказывались в Латвии, Эстонии, Белоруссии и даже на Украине. В те времена через Прибалтику катились волны беженцев и попрошаек, инвалидов и возвращавшихся с войны, это были оборванные, исхудавшие, оголодавшие создания.


Дети на Пальмбургском мосту в Кёнигсберге, автор: Повилас Карпавичус


Глава 5

Пути-дороги в соседней стране

В Литве восточно-прусских детей, которых голод толкал в соседнюю страну, называли "вокейтукай" - маленькие немцы. Многие литовцы испытывали сочувствие к ним и видели в помощи голодавшим своеобразную форму протеста против ненавидимой русской оккупации. Хотя повсюду распространялись листовки, в которых было сказано, что приём и укрывательство немцев наказуемо (вообще-то детям было не место на литовских фермах в качестве работников, потому их и собирали, чтобы отправить в детские дома, где они могли пойти учиться, а не батрачить на хуторах, прим. перев.) "Калиниградские немцы", как официально стали называть жителей бывшей Восточной Пруссии, имели в Советской Литве статус иностранных граждан и вообще не могли в конце 40-х легально там находиться. Дети моложе 16 лет не имели никаких регистрационных документов, никаких бумаг и так просто "просачивались" через все указы и законы. Милиция их также задерживала намного реже, чем взрослых, находившихся в пути. Тесно заполненные крыши поездов и буфера между вагонами были тогда обычным делом. Проехав границу, они спрыгивали и разбредались по окрестностям, выпрашивая еду по деревням и хуторам.
Расстояния между населёнными пунктами были немалыми, в Литве было много отдельно стоящих усадеб. На песчаных дорогах встречались лишь повозки, запряжённые лошадьми. Так что дети бродили пешком по лесам в любую погоду. Когда они натыкались на военные патрули, чаще всего их арестовывали или избивали. Потому они старались любых людей в форме обходить стороной. Большой хутор на горизонте, однако, совсем не означал, что там дадут еду.

Подавали чаще всего именно менее состоятельные. Да и не каждый мог себе позволить быть постоянно щедрым, слишком много попрошаек ходило тогда в пограничных районах. В одних домах ежедневно варили ведро супа для прохожих, в других же просто спускали с цепи собаку. "Маленькие гитлеры", "фашисты", "фрицы" - такие ругательства были в ходу в те времена. Многие литовские крестьяне жили тогда, в сравнении с прежними условиями жизни детей из Кёнигсберга, скорее бедно. Дома были скудно обставлены, полы из утрамбованной глины. Часто в доме была лишь одна большая комната, в которой стояло несколько кроватей. Матрасы были только у богатых крестьян, бедняки спали на соломе. Дети зимой ночевали на широкой печи. Еда тоже была иной, чем в Восточной Пруссии. По утрам часто ели суп, это был суп из свёклы с капелькой сливок и затем картофельные оладьи или блинчики. В обед на стол часто подавали Кугелис (литовское национальное блюдо - картофельная бабка, прим. перев.) - картофельный пирог. На ужин семья ела молочный суп, все черпали ложками из одной большой миски. К началу весны у крестьян заканчивались зерновые, а новые ещё не созрели и тогда долгое время не было хлеба. В деревнях, расположенных вдоль железной дороги, ведущей в Восточную Прцуссию, многие дети быстро нашли пристанище. Ежедневная еда и крыша над головой для многих стали спасением. Однако последствия большого голода преодолеть было непросто. Можно было съесть хоть сколько, но насыщения не наступало, даже если ты выхлебал целое ведро супа. Часто оголодавшие дети вообще не могли переварить пищу. Однако, вопреки предостережениям, набрасывались на еду, которая для местных была вполне привычной, но их приводила на край гибели.

Особенно много детей оказалось в районе Каунаса. Здесь, во втором по величине городе Литвы, регулярно работали большие рынки, что давало достаточно возможностей для того, чтобы обменять последние пожитки из домашнего имущества на продукты, чтобы выпросить хлеба или наняться в работники к многочисленным крестьянам.
Жизнь в литовских городах в первые послевоенные годы не отличалась особенно благоприятными условиями; здесь было голодно, люди жили в тесноте а на вокзалах и в других общественных местах патрулировали наряды милиции. В то время как в деревнях приют могли найти целые семьи (беженцев), в городах приживались лишь отдельные маленькие немцы, в первую очередь девочки, которые зарабатывали на жизнь, ухаживая за детьми.


Рынок в Тильзите (архив Восточной Пруссии)

Снова и снова случалось так, что взрослые, в чьём сопровождении дети приехали из Восточной Пруссии, бросали их на рынке или просто забывали. Порой это были совершенно посторонние женщины, которые по пути в Литву брали с собой сирот в надежде, что может люди пожалеют их, поскольку шанс на выживание у несамостоятельных малышей в Калининградской области, практически был равен нулю. Нередко бывало, что и русские женщины из Восточной Пруссии, ехавшие за продуктами в соседний регион, брали с собой детей из знакомых им беспризорников, чтобы отдать в Литву. Случалось, что и немцы принимали к себе чужих детей для того, чтобы вызвать большую жалость и возможно заставить попрошайничать. Иногда происходило так, что взрослые просто выгоняли несовершеннолетних родственников, которые были лишними едоками, абсолютно не задумываясь о том, как дети должны жить дальше. Так и теряются во мраке их пути между рынками Каунаса, и не только там. Сколько разыгралось драм, сколько было несостоявшихся встреч на перекрёстках дорог, сколько облав на вокзалах, сколько детей потерялось, а сколько заплатило своими жизнями просто за то, что оказали сопротивление вору, пытавшемуся срезать плечевые ремни у рюкзака с продуктами. которые им так тяжело приходилось добывать.

Каждый немец, который был в состоянии, ехал из Кёнигсберга в Литву, чтобы добыть пропитание. Семьи, не имевшие направления на работу в северной части Восточной Пруссии, нелегально переселялись в другие места. Те же, кто обязан был работать, пытался всеми силами отдать детей хоть на время в Литву, порой даже за высокую плату. Некоторые потом часто навещали их, регулярно обмениваясь письмами через родных и знакомых, но многие матери были просто рады, что смогли избавиться от лишних ртов не мучаясь угрызениями совести.


"Солдатская каша"

В то время дети быстро стали предметом купли-продажи. На хуторах каждая пара рук была дорога. Те, у кого не было собственных детей, охотно брали на воспитание чужих, чтобы обеспечить себе поддержку на старости. Бездетность тогда считалась недостатком и потерей капитала. В селе было достаточно и еды и места, где можно было приклонить голову, летом в амбаре, а зимой - на печи. А любая пара рук находила себе занятие. Маленькие найдёныши начинали пасти гусей, позже им доверяли коров. Девочки помогали в домашнем хозяйстве и часто должны были присматривать за малолетними хозяйскими детьми. Нагрузки были большими, но для сирот из Восточной Пруссии важным тогда казалось лишь одно - ежедневная еда. Жизнь ограничивалась лишь самым необходимым для существования. Думать о будущем казалось детям просто нереальным. Сейчас речь шла лишь об одном - о выживании. Далеко не каждый, кто искал приюта и работы, находил их. Некоторые бродили по лесам многие месяцы. Малыши быстрее вызывали сочувствие, для подростков найти крышу над головой оказалось труднее. "За так" еду им не давали. Многие крестьяне были заинтересованы в дополнительной рабочей силе, но часто только на период сбора урожая. Кормить кого-то целый год, крестьянки не хотели.

Глава 6

Жизнь в Литве



В селе не нужны были бесполезные едоки. Потому на хуторе оставляли  детей лишь тогда, когда для них находилась и работа. Братьев и сестёр частенько раздавали по соседним дворам, иногда они должны были сами искать себе крышу. Чаще всего след ребёнка просто обрывался, если он убегал, не выдержав обращения или объёма работы. Так и получалось, что братья и сёстры, по-началу регулярно встречавшиеся, вдруг теряли друг друга из вида.


Фотографии найдены и размещены переводчиком


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи

Примечание:
Повилас Карпавичюс в 1945 году вошел в состав фотоотряда 3-го Белорусского фронта. Военный фотограф проследовал за фронтом от Восточной Пруссии до Берлина, фиксируя последствия войны. Повилас Карпавичюс является одним из первых мастеров цветной фотографии в Литве. В 1957 году им был открыт цветной метод изогелии (способ образования фотографического изображения с резко выраженными деталями без полутонов - метод повышения выразительности в фотографии). Издал несколько учебников, справочников по фотопроцессу, по которым училась целая плеяда не только литовских, но и европейских фотографов. Скончался Карпавичюс в 1986 году в возрасте 77 лет.


ПРОДОЛЖЕНИЕ


« Последнее редактирование: Вторник 16 Апреля 2013 13:03:58 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Alvis

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 1624
С интересом прочитал материал, спасибо Тортилла за перевод! Жду продолжения.
Есть кое какие неточности в переводе географического расположения Литвы в отношении Восточной Пруссии.
Цитировать
Прибалтийская республика Литва, которая на севере и востоке граничит с Восточной Пруссией,...
Это Восточная Пруссия граничит с Литвой на северо-востоке, а не Литва. Литва с Восточной Пруссией граничит на северо-западе.
Цитировать
В Литве восточно-прусских детей, которых голод толкал в соседнюю страну, называли "вокейтукай" - маленькие немцы.
 
Восточно-прусских детей в Литве называли не "вокейтукай", а "вокиетукай" (лит. vokietukai) или  vilkiukai "вилькюкай" (волчата)

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
С интересом прочитал материал, спасибо Тортилла за перевод! Жду продолжения.
Есть кое какие неточности в переводе географического расположения Литвы в отношении Восточной Пруссии.Это Восточная Пруссия граничит с Литвой на северо-востоке, а не Литва. Литва с Восточной Пруссией граничит на северо-западе. 
Восточно-прусских детей в Литве называли не "вокейтукай", а "вокиетукай" (лит. vokietukai) или  vilkiukai "вилькюкай" (волчата)


Да, конечно. Спасибо, Альвис. Я неверно сформулировала немецкую фразу - (Литва), которая на севере и востоке ограничивает Восточную Пруссию. Обычно такие недочёты устраняются при повторном чтении, тут просто не успела.  :blush:

Есть ещё два перевода про конкретных "Волчат" - Луизе Кич и Уве Фрица вот здесь  http://p-w-w.org/index.php?topic=11.msg151#msg151

У Рут Кибелка есть и перевод на литовский одной из книг:



Vilko Vaikai – kelias per Nemuna?. [Wolfskinder – Wege ueber die Memel], uebersetzung ins Litauische, Baltos Lankos, Vilnius 2001(Волчата - дороги через Неман. Перевод на литовский)
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн dmiyur

  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 5608
Тортила - как всегда очень интересно . Спасибо вам !

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ



Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ IV

ЧАСТЬ I   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ III ЗДЕСЬ


Глава 6

Жизнь в Литве


Фото: Пятрас Величка. "Дух исчезнувшей деревни"

В селе не нужны были бесполезные едоки. Потому на хуторе оставляли  детей лишь тогда, когда для них находилась и работа. Братьев и сестёр частенько раздавали по соседним дворам, иногда они должны были сами искать себе крышу. Чаще всего след ребёнка просто обрывался, если он убегал, не выдержав обращения или объёма работы. Так и получалось, что братья и сёстры, по-началу регулярно встречавшиеся, вдруг теряли друг друга из вида. Счастливчиком мог считать себя тот, кто смог с собой на ферму забрать маленького, несамостоятельного, да ещё к тому же и больного брата или сестру. Естественно это означало работать за двоих. За ребёнком нужно было ухаживать, а право на еду нужно было заработать. Если ребёнок находил приют, то сначала он подвергался основательной и продолжительной "чистке", лечению, дезинфекции. Эти процедуры требовали времени. Владение тем или иным языком тоже зависело от той или иной фермы. И если в одном доме хозяева терпели немецкий, поскольку кто-то из членов семьи понимал его, то в другом месте дети были вынуждены как можно скорее учить литовский язык и не только для того, чтобы их поняли, сколько для того, чтобы не очень выделяться. Потому и случалось частенько, что братья и сёстры, жившие раздельно, вскоре и друг друга могли понять только по-литовски.

Усыновление несовершеннолетних детей, любой национальности, чьи данные были неполными или чьё происхождение вообще не могло быть установлено, в районном управлении происходило просто одним росчерком пера. Затем государство с 1947 года платило дотации по уходу за детьми, что в хозяйствах с постоянной нехваткой наличных средств, только приветствовалось.


Фото: Пятрас Величка. "Дух исчезнувшей деревни"

Маленькие дети дошкольного возраста или ещё младше, не могли сами по себе попасть в соседний регион. В лучшем случае их отдавали на воспитание, чаще всего однако просто продавали, оставляли на рынках или "забывали" в поездах. При этом скудные сведения о них - случайно или нарочно - терялись.

Если ребёнок получал литовские документы, то крестьяне, из страха, чаще всего уничтожали то, что могло напомнить о его истинном происхождении. Так были утрачены многие адреса, фотографии, письма.


Фото: Пятрас Величка. "Дух исчезнувшей деревни"

После войны в деревнях гнали много самогона. Он нужен был всем: оккупантам, партизанам, самим крестьянам, постоянно опасавшимся насильственной коллективизации. Это было работой детей, следить за огнём вообще и постоянно поддерживать жар под дистилляторами. Таким образом многие уже с ранних лет находили утешение в алкоголе.

В сороковые годы примерно половина литовских детей в деревнях не посещала школ зимой, и лишь малая часть изредка ходила на уроки. Чаще всего дети были заняты по дому, или просто не имели подходящей одежды и обуви для того, чтобы ходить на занятия. Потому в связи с общей для всех ситуацией, не удивительно, что немецкие дети вообще не посещали школ. Особенно для тех, кто ещё в Германии научился читать и писать,  посещение школы вообще не считалось необходимым. Детей помладше иногда посылали учиться.

Крестьяне подвергались строгим наказаниям, если обнаруживалось, что они укрывают немцев. Потому детям часто давали литовские имена или свидетельствовали, что это дальние родственники. Чтобы не лишиться детей, им запрещали говорить по-немецки. Были такие, кто мог скрывать свою идентичность, однако сохраняя в памяти прежнюю жизнь, были и те, кто появился в Литве, не имея воспоминаний о прошлом.


Фото: Пятрас Величка. "Дух исчезнувшей деревни"

В первый момент многим пришельцам из Восточной Пруссии казалось, что в соседней стране царит нормальная жизнь. Однако об этом не могло быть и речи. С самого 1944 года в Литве шли кровавые сражения. Литовцы сопротивлялись новому включению в состав Советского Союза. 30.000 антисоветски настроенных партизан прятались в лесах. В народе их называли "лесными братьями". Им удалось несколько лет противостоять советизации. Но вокруг крупных лесных массивов располагались мощные военные части. Днём здесь были советы, на ночь власть переходила к партизанам. Любой вооружённый патруль, проходя мимо усадьбы, мог зайти, потребовать еды и шнапса и арестовать сочувствовавших литовским партизанам.По ночам же , продовольствия требовали лесные братья, попутно расстреливая коммунистических функционеров.

Именно в эти тревожные годы сюда пришли и волчата. Для них война закончилась. И им трудно было себе представить, что бои продолжаются. Иногда лесные братья не доверяли им, опасаясь, что маленькие немцы случайно расскажут о том, что видели и слышали. Крестьяне прогоняли детей, потому что те могли стать свидетелями их связи с партизанами. Порой дети совершенно случайно попадали в перестрелки и становились жертвами партизанской войны.

Почти все дети 1940 года рождения, попавшие в Литву бех сопровождения родственников, были усыновлены. Подростки чаще всего избегали усыновления. Они просто добавляли себе какой-нибудь литовский вариант своего имени. Некоторые семьи или их спутники обосновывались в усадьбах, чьи обитатели были высланы. Порой там проживало весьма пёстрое сообщество. Попадавшие туда дети должны были добывать для возрослых пропитание. Потому многим представлялась жизнь на литовских крестьянских фермах намного приятнее, так как там можно было надеяться на регулярную кормёжку. А к чужим обычаям и чужому языку дети привыкали быстро.


Фото: Пятрас Величка. "Дух исчезнувшей деревни"

Некоторые не особо замечали разницы в образе жизни. Кроме того, попадая на отдалённые хутора они практически не получали сведений о том, что происходит в Калининградской области. Длугие дети и подростки всё чаще замечали и понимали отчётливо, насколько по-иному протекала их жизнь в Германии. И они расспрашивали немцев, которых им доводилось встречать о том, что происходит на их прежней родине или сами порой ездили в старый регион. Порой их уводила туда тоска по родине. В 1948 году в Литве началась принудительная коллективизация. Тот, кто сопротивлялся, был депортирован. В течение двух часов семьи, собрав немного ручной клади, должны были покинуть ферму. Домашний скот и прочее движимое имущество конфисковывало государство, строения чаще всего просто сжигались. Депортированные, в товарных вагонах неделями без еды и питья были в пути в Сибирь. Из-за депортаций многие немецкие дети вновь потеряли однажды обретённый временный кров. Слова "депортации" и "Сибирь" сейчас означали реальную угрозу

Глава 7

Детские приюты

Не всем детям удалось одолеть дорогу в Литву. Некоторые из них так ослабли из-за голода, что едва держались на ногах. Они пытались выжить в городе, и обретались на улицах, вокзалах и на рынках. В Калининградском регионе было очень мало детских приютов, они были переполнены и часто имели трудности со снабжением продовольствием. В 1946 году советское управление отдало приказ об организации дальнейших приютов, или, как их называли, детских домов. Однако они едва могли покрыть потребности всех детей. Суровой зимой 1946/47 гг., милиция начала создавать временные приёмники. Туда доставляли детей, которых задерживала милиция или тех, кого просто отдавали соседи. После дезинфекции и медицинского обследования, власти старались распределить их по вновь созданным детским домам.


Фото: Пятрас Величка. "Дух исчезнувшей деревни"

Старшие дети, которых милиция задерживала по пути в Литву на вокзалах и железнодорожных путях, при первой же возможности старались сбежать из детских учереждений. И это было не столько результатом недоверия к советской администрации, сколько результатом воспоминаний о хорошем пропитании в Литве, которого в детском доме им предложить не могли. Младшие, конечно, и не думали о побегах. Полувоенный режим в детских приёмниках был для них второстепенным вопросом. В первую очередь они имели крышу над головой и получали еду. Которой хоть и не хватало, однако детские дома давали всё же чувство безопасности. Часто не хватало самого необходимого и дети должны были делить между собой одну кровать на двоих. Состояние здоровья детей, которых собирали в приюты, было очень плохим. Наряду с последствиями недоедания, многие страдали тифом, туберкулёзом и малярией. Персонал детских домов старался оказывать любую помощь, какая была им по силам.

Глава 8

Транспорты из Кёнигсберга

К осени 1947 года в советских детских домах Калининградской области содержалось 4.700 немецких детей. Руководили этими домами советские директора, как правило из демобилизованных офицеров. Остальные работники и воспитатели чаще всего были немцами.
В 1946 году в немецкие оккупационные зоны хлынули беженцы и изгнанники с Востока. И только с севера Восточной Пруссии не было возможности исхода. С 1946 из Германии, из Советской зоны оккупации, посыпались просьбы к военной администрации в Германии, разрешить выезд жителям Восточной Пруссии. Немецкое центральное управление переселенцами тогда получило от советских офицеров ответ, что "выезд из Восточной Пруссии временно запрещён". Несмотря на негативный ответ, власти Советской оккупационной зоны не теряли присутствия духа и продолжали посылать запросы и даже сопровождать их составленными именными списками. 


Фотографии найдены и размещены переводчиком


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи

Примечание:

Фотографии Пятраса Велички (1911 - 1991), талантливого литовского фотографа, запечатлевшего первые годы послевоенной жизни в Литве.


Пятрас Величка. Автопортрет, 1947

Как сказано в пресс-релизе его фотовыставки, состоявшейся в Москве в 2009 году, в глазах героев Велички «отражается весь драматизм послевоенного времени, когда традиционный деревенский уклад жизни рушился и люди вынуждены были из провинции переселяться в город… Как произведения искусства его фотографии показывают безжалостный модернистский ХХ век, зафиксированный глазами архаичного человека». И совершенно никаких моды и стиля.

Фото 
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ


Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ V

ЧАСТЬ I   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ III ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ IV ЗДЕСЬ

Глава 8

Эшелоны из Кёнигсберга



К осени 1947 года в советских детских домах Калининградской области содержалось 4.700 немецких детей. Руководили этими домами советские директора, как правило из демобилизованных офицеров. Остальные работники и воспитатели чаще всего были немцами.
В 1946 году в немецкие оккупационные зоны хлынули беженцы и изгнанники с Востока. И только с севера Восточной Пруссии не было возможности исхода. С 1946 из Германии, из Советской зоны оккупации, посыпались просьбы к военной администрации в Германии, разрешить выезд жителям Восточной Пруссии. Немецкое центральное управление переселенцами тогда получило от советских офицеров ответ, что "выезд из Восточной Пруссии временно запрещён". Несмотря на негативный ответ, власти Советской оккупационной зоны не теряли присутствия духа и продолжали посылать запросы и даже сопровождать их составленными поименными списками. 

Весной 1947 года немцы из Калининграда впервые получили разрешение на выезд к своим родственникам в Советскую оккупационную зону. Это касалось не коллективных выездов, а только индивидуальных поездок. Основанием для разрешения на выезд стал указ заместителя советского министра иностранных дел Серова в феврале 1947 года, в ответ на петиции немецких родственников "калининградцев". В тоже время Советская Военная Администрация в Германии (Sowjetische Militäradministration in Deutschland, сокр. СВАГ — советская военная администрация. Размещалась в берлинском районе Карлсхорст. Администрация непосредственно управляла Советской зоной оккупации Германии с 1945 года до момента образования Германской Демократической Республики в 1949 году. Прим. перев.) поставила немецкие власти в известность о том, что разрешено подавать заявления с просьбой на выезд из Калининградской области. Таким образом, в июне 1947 года из Калининграда в федеральную землю Бранденбург выехало 1.641 человек. Они рассказали о том, что для получения разрешения на выезд им необходимо было подать заявление, приложив к нему справку об увольнении (освобождении) с работы, заверенную работодателем. После пяти-шести недель ожидания, желающих отправляли железнодорожным маршрутом в Берлин, причём для транспортировки пассажирские вагоны иногда цепляли к товарным составам. Заявления обосновывались самым различным образом, от воссоединения семей до плохого экономического положения. Слухи о возможности выехать распространялись среди немцев, оставшихся в Восточной Пруссии, со скоростью лесного пожара. В самое короткое время число заявлений перевалило за тысячи. Совестким властям стало ясно, что за редким исключением, практически все немцы желают покинуть Восточную Пруссию. И это значило, главным образом, потерю более чем 40.000 пар рабочих рук. Вследствие этого, для начала, выезд был полностью приостановлен, что дало немцам повод для беспокойства. В течение всего лета заявления на выезд не принимали и разрешений не выдавали. В начале мая 1947 года Главное управление народного образования в Советской зоне получило от военной администрации сообщение о том, что к концу месяца им следует ожидать прибытия из Кёнигсберга 2.830 оставшихся без родных детей. Советские власти высказали пожелание разместить их в детских домах. Однако дети так и не прибыли. 20 сентября 1947 года председатель центрального управления по делам переселенцев Энгель попытался получить разъяснение по этому вопросу. Он писал в СВАГ: "После того, как вот уже 4 месяца мы держим свободными все имеющиеся в начилии места во всех подготовленных нами детских домах, нам хотелось бы скорейшего разрешения этого вопроса (...) " 1 октября 1947 года страший лейтенант Карнашевский, уполномоченный СВАГ по вопросам переселения немцев, написал на полях от руки: "вопрос переселения детей из Калининградской области временно снят с повестки дня".
Всего 10 дней спустя в Москве внезапно был решён вопрос о переселении 30.000 немцев Калининградской области. 11 октября 1947 года Советом министров СССР был принят указ №3547-1169s под названием "О переселении немцев из Калининградской области РСФСР в Советскую зону оккупации в Германии". Три дня спустя последовало указание советского министра внутренних дел Круглова об организации эшелонов и уже в октябре этого же года предусматривалось переселение 10.000 немцев, на ноябрь была запланирована отправка дальнейших 20.000. В первую очередь это были семьи с нетрудоспособными и "негодными к общественной работе". В том числе дети из детских домов, а также старики, размещённые поначалу в домах престарелых. Оперативная группа, состоявшая из местных управленцев, а также из сотрудников органов госбезопасности, утвердила детали выезда. Так, кроме всего прочего, каждому эшелону придавалось сопровождение из 12-ти солдат, которым неформально предписывалось наблюдать и информировать о настроениях и высказываниях отъезжавших. Поезда также сопровождали врачи и медсёстры.



В ту осень желающих выехать информировали за 24 часа до намеченной даты. И даже если большинство и испытывало облегчение от того, что наконец покидало Восточную Пруссию, то вид и способ исполнения возмущал, так как всё это напоминало скорее высылку.
22.10.1947 из Калининграда отправился первый эшелон, за ним 24, 26, 28 и 30 октября последовали и другие. Всего в октябре 1947 года выехало 11.352 человека. В ноябре отправили ещё 10 поездов. Первой остановкой в советской зоне оккупации в Германии был Пазевальк (районный центр, расположен в земле Мекленбург — Передняя Померания. В Пазевальке в военном госпитале на Шутценштрассе после травмы горчичным газом с кратковременной слепотой осенью 1918 года проходил лечение 29-летний капрал Адольф Гитлер. Позднее в книге Моя борьба Гитлер утверждал, что именно в этом госпитале он «решил стать политиком», прим. перев.) Власти, ответственные за организацию и приёмку, в отчаянии пытались получить точные данные о контингенте будущих поселенцев, а также о окончательных сроках акции. Однако всех их старания были безуспешными. Числа и сроки назывались лишь на месяц вперёд. Это сильно осложняло приёмку и будь это любая другая группа, то власти моментально отказали бы в приёме эшелонов лишь на одном этом основании. Однако в данном случае они проявили великодушие, так как с облегчением воспринимали известие о том, что их соотечественники могут, наконец, выехать с севера Восточной Пруссии.

По прибытии, пройдя контроль советских военных, поезда следовали дальше в приёмные лагеря, расположенные в различных (федеральных) землях. Первый "детский" эшелон произвёл относительно хорошее впечатление. В отчёте написано: "Установлено, что старшие дети, то есть 8 -14 лет, почти все находятся в хорошем физическом состоянии и накормлены. В младшей группе, у ряда детей отмечены признаки дисторофии и рахита. Все снабжены хорошей обувью, зимними пальто, шапками и рукавицами, одежда частично на ватине, встречаются и меховые воротники. Однако нижнее бельё оставляет желать лучшего, особенно часто отсутствуют трусики". Следующие поезда с детьми, подходили к границе Германии в более плачевном состоянии. "2 386 детей в возрасте от 2 до 16 лет прибыли в товарных вагонах, даже не простеленных сеном. Часть из них была снабжена печками и топливом, часть нет. Дети имели измученный вид, так как поездка длилась 4 дня и 4 ночи, а уборные в вагонах отсутствовали."  Дети были настолько истощены, что им невозможно было делать прививки, так как они в буквальном смысле состояли из кожи и костей. Остальные поезда также частично были в плохом состоянии. Претензии предъявлялись прежде всего к полностью закрытым вагонам без уборных, предоставленным для семидневных поездок. Порой это приводило к смертельным исходам.
Уже в июне 1947 года представители Центрального управления по делам переселенцев обратились к руководителю отдела по делам перемещённых лиц СВАГ старшему лейтенанту Масленникову с просьбой, оставлять переселенцам их личные документы. Однако это требование было проигнорировано. По-прежнему у всех едущих из Восточной Пруссии при контроле на границе отбирали все имеющиеся немецкие документы и удостоверения.   

15.02.1948 Совет министров СССР постановил, "ещё в этом году переселить в советскую зону оккупации Германии всех немцев Калининградской области".  Для этого властями Калининградской области были организованы очередные эшелоны. В начале марта 1948 в советскую оккупационную зону Германии были отправлены из Калининграда ещё 25.000 немцев, а затем программа переселения снова застопорилась. Немецкие власти, в том числе и профсоюзы (Объединение Свободных Немецких профсоюзов, ОСНП) предупредили об этом руководство. В июне 1948 года в СВАГ последовало следующее сообщение: " (...) из Калининграда в середине сентября ожидаются последние переселенцы в количестве 30 -40 тыс. человек."
Между 24 августа и 26 октября в Германию прибыл 21 эшелон, в котором находилось 42.094 человека, последний 48-й поезд с немцами покинул Калининград 21 октября 1948 года. Всего в 1947/48 гг., согласно советской статистике, переселилось 102.125 человек, по немецким данным (центрального управления по делам переселенцев) количество их составляло 99.481 (разницу, скорее всего, можно отнести на погрешности в расчётах советской сторроны).

Несмотря на то, что переселение стало значительным событием для Калининграда, в местной прессе, особенно в Калининградской Правде, сообщений об этом практически не было.
Предписания на выезд выдавались по районам. Для многих это происходило настолько внезапно, что зачастую просто не оставалось времени на то, чтобы информировать своих близких, которые были в отъезде, в поисках пропитания. Потому, возвращаясь например из соседней Литвы, многие не находили на прежнем месте не только свои семьи, но и вообще немецкого населения. Часто там осваивались уже новые поселенцы и люди неожиданно оказывались просто "на улице". Не добившись ничего от властей, одни в отчаянии возвращались в Литву, другие искали приют там, где ещё проживали немцы. Когда стало известно о скором переселении, многие из немцев тут же лишились работы, потеряв при этом и средства к существованию.  Это было очень непросто, пережить период до выезда, о котором никто не мог знать ничего конкретного. Из опасения пропустить дату отъезда, многие жители не решались покидать Восточную Пруссию даже в поисках продуктов, хоть и на краткий срок. При этом, именно дети, нашедшие вдалеке приют, в литовских деревнях, не могли знать о эшелонах в советскую зону оккупации Германии. А многие из них, кто всё же прослышал о возможности выезда, но считал своих родных и близких потерянными, а борьба за хлеб и крышу над головой, пусть и чужую, казалась более существенной, чем отъезд в Германию, которая для них мало что значила. Они были одни и старались выжить. На ногах они часто держались лишь благодаря инстинктам. Те, кому повезло, воспользовались возможностью выехать позже, когда в 1951 году в ГДР отправился очередной эшелон с 3.300 Восточно-Прусскими немцами. Другим было суждено осваиваться и жить в Литве.
Волчата росли в Литовской Советской республике. Они приспосабливались и становились местными. Они принимали литовский образ жизни. В советское время это было непросто - быть немцем. "Фашист", часто слышали они вслед вплоть до 1989 года. "Фриц" или "маленький Гитлер", часто обзвали их работавшие вместе с ними люди, случайно узнавшие правду о их происхождении.  Переписка с "заграницей" была под строгим контролем. Волчата, которым с большим трудом удавалось выправить себе советские документы, не решались написать даже в Немецкий Красный Крест. Другие отваживались вступить в борьбу с властью и настояв на своём, даже получали возможность индивидуальных поездок. А некоторые не рассказывали о своей судьбе и самым близким, своим супругам. Немало детей узнали о том, что их папа или мама родом из Восточной Пруссии только после того, как Литва стала независимой.
Даже те, кто сам рос в Советском Союзе и знал, что у него есть братья и сёстры в Литве, не мог послать официальный запрос, так как власти запрещали "поиски фашистских детей". Иногда проходили годы, прежде чем братья и сёстры узнавали, что живут в ста километрах друг от друга.


Обер-Пиннов (район Уккермарк), 1948


В марте 1948 года в Германию отправили ещё 450 немецких детей из приютов, в том числе и тех, кто не смог выехать осенью из-за болезней. Однако большая часть детей из эшелонов 1948 года, была принята в приюты только в ноябре 1947 года. Последняя группа из 205 детей, приехавшая в Германию в октябре 1948, очевидно была выявлена милицией и доставлена в детские дома в течение лета того же года. Так по статистике на 1 сентября 1948 года в детские дома был принят 161 ребёнок, на 1 октября записано уже 205 немецких детей. Так и после официального окончания программы переселения, при приёмке детей продолжали регистрировать немецких "найдёнышей".

Глава 9

Последние высылки

В ноябре 1947 года в карантинном лагере Эггезин (город в земле Мекленбург — Передняя Померания, прим. перев.) уже находилось 1.500 сирот из Восточной Пруссии. Во всех эшелонах была установлена сильная вшивость у детей. Заметно было, что дети из "беспризорников", в отчётах говорилось о очень плохом моральном состоянии, так как они долгое время были предоставлены сами себе. Так, например, пишется: "Дети умыты, хорошо и тепло одеты. Тем не менее, многие не могут удержаться от воровства, несмотря на досточное снабжение продуктами питания. Другие пытаются заниматься спекуляцией и обменом через забор, с местным населением. Здесь необходимо применить строгие воспитательные меры (...) Установлено, что в этих случаях речь идёт о тех, кто был пойман во время бродяжничества и затем доставлен в приюты".
Очевидно, что были и другие наблюдения: "Есть и блестящие примеры, вот 12-летний подросток, который по сообщению сопровождающего из поезда, проживая всё время в Калининграде без родителей и оставшись без помощи взрослых, смог прокормить трёх младших братьев. И в Эггезине он, по-отцовски, продолжал заботиться о всей палате". Из карантинного лагеря, который был первым перевалочным пунктом по прибытии в Германию, дети в дальнейшем рапределялись в различные места. Для прибывших из Восточной Пруссии в 1948 году организовали детско-подростковый дом Пиннов (коммуна в Германии, в земле Бранденбург, входит в состав района Уккермарк, прим. перев.) 

Глава 10

Новое начало


Обер-Пиннов, праздник урожая, 1948

Важнее всего для детей было вернуться снова к упорядоченному образу жизни. Однако в 1948 году это было совсем непросто снова "привыкнуть" нормально жить. Особено сложно это было именно для старших детей. До того они часто были вынуждены выживать за счёт воровства и отвыкнуть от этого так быстро не могли. Все дети тогда были одержимы "запасливостью", от которой избавлялись постепенно. Разумеется, питание было регулярным, но послевоенное меню не отличалось разнообразием и изобилием. Слишком часто давали тыквенный суп. И в первое время многие ещё пытались сами себе, как хомяки, делать запасы (на чёрный день). Случаи воровства также не были редкостью в первое время.



Фотографии найдены и размещены переводчиком


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи
« Последнее редактирование: Суббота 6 Июля 2013 15:15:54 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Alfredius

  • Гость
Классный материал. Однако воспитывает в антивоенном духе. И на фиг все эти трагедии? Это я как бывший участник некоторых ограниченных военных конфликтов спрашиваю. За это словечко "ограниченных" голову бы оторвать некоторым. Будто подыхать ограниченно можно.
Одним доволен, что мне лично приходилось бить только тех,  кому очень зудило помахать оружием. Приятно, что так повезло.

Оффлайн HAZAR

  • Ордынец
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 2051
  • СТАЛИНСКИЙ СОКОЛ
Судя по тексту, дети должны были бы выглядеть в рубище, грязнющие, тощие и не стриженные.
Однако на фото другие.

Не соответствует.   

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Re: Из Восточной Пруссии в Кириц. Волчата - дорога в Бранденбург
« Ответ #10 : Понедельник 19 Августа 2013 10:16:20 »
Спасибо, очень интересно  :)

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Re: Из Восточной Пруссии в Кириц. Волчата - дорога в Бранденбург
« Ответ #11 : Понедельник 19 Августа 2013 12:40:23 »
Спасибо, очень интересно  :)

Всегда пожалуйста..   Скоро продолжение выложу :)

Симпатичная аватарка  :good:  Это ваша собака?
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ

Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ VI

ЧАСТЬ I   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ III ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ IV ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ V  ЗДЕСЬ

Глава 10

Новое начало


Вход в детский городок Кириц

Важнее всего для детей было вернуться снова к упорядоченному образу жизни. Однако в 1948 году это было совсем непросто снова "привыкнуть" нормально жить. Особено сложно это было именно для старших детей. До того они часто были вынуждены выживать за счёт воровства и отвыкнуть от этого так быстро не могли. Все дети тогда были одержимы "запасливостью", от которой избавлялись постепенно. Разумеется, питание было регулярным, но послевоенное меню не отличалось разнообразием и изобилием. Слишком часто давали тыквенный суп. И в первое время многие ещё пытались сами себе, как хомяки, делать запасы (на чёрный день). Случаи воровства также не были редкостью в первое время.
В приюте дети и подрости, до сих пор жившие только одним (сегодняшним) днём, начали постепенно развивать представление о будущем.


Карнавал в Пиннове, 1949 год

Старшие братья, поступившие в детдом вместе с несколькими младшими, бурно настаивали на том, чтобы дети жили все вместе. В течение некоторого времени детей дошкольного возраста содержали в другом доме, в Альтенхофе. В 1949 году здесь была открыта "Пионерская республика", а прежних обитателей перевели в Бад Зааров. Однако и это строение вскоре понадобилось для других целей. В тоже самое время детско-подростковый детдом переехал из Пиннова в Кириц, и старшие добились того, чтобы сюда же привезли их младших братьев и сестёр.
11 апреля 1949 года первые группы наконец вселились в новый детско-подростковый  городок. Вначале им руководил Герхард Мит, затем руководство перешло к Лео Кунцу. Постепенно здесь собралось около 260 сирот, все "дети войны", прибывшие с эшелонами из Восточной Пруссии. Герхард Мит сопровождал их с самого начала в качестве учителя и воспитателя. Другим прекрасным наставником был Гарри Апельт. Учителя и воспитатели переехали вместе с детьми из Пиннова в Кириц. Дети, которым предстояло наверстать много школьных лет, проходили по два класса за один учебный год. В феврале, после первого полугодия, их переводили в следующий класс. Благодаря огромному личному вкладу учителей, четверть детей в учебном году 1949/50 смогла освоить программы трёх классов за один год, половина оставшихся - двух классов, а остальные окончили один класс, из программы занятий, при этом, был исключён иностранный язык.

 
Кириц, 6-й класс. 1950 год

В первый год наряду с группами, в детском доме существовала и семейная опека. О детях заботились пять преподавателей и несколько супружеских пар из рабочих, трудившихся в производственных мастерских в деревне, а также в сельском кооперативе. Здесь наряду с Герхардом и Эрикой Мит, следует назвать Лео Кунца и его жену. Главный экономист Рён, столяр Йенте и сапожник Штойер также вместе с жёнам, работавшими в качестве воспитательниц, заботились о детях. Супруги Айпель и Гильденаст, как и  господин Гертлер были учителями.

Около 10 детей вместе с опекающей супружеской парой образовывали одну семью. Это было очень хорошим решением, в первую очередь для братьев и сестёр, быть вместе, а не разбиваться на возрастные группы. В остальном же в первое время существовал режим детского самоуправления. С самого начала каждый ребёнок получил свою долю ответственности. Здесь были спортивные кружки - настольного тенниса, шахмат, лёгкой атлетики и другие. В хозяйстве, которое охватывало примерно 30 Га, дети общими усилиями построили теплицу, где трудились бригадами, зарабатывая небольшие суммы денег на карманные расходы.


Семья Йенте, 1950 год

Во времена детского самоуправления, дети должны были выполнять множество важных функций. Большинство подходило к этому очень серьёзно. Этими мероприятиями воспитанники поддерживали усилия по сохранению порядка, безопасности и дисциплины в детском доме. В сочинённой ими самими песне были такие слова:
"Мы будем сами управлять, мы будем поддерживать дружбу. Мы больше не хотим войны, пусть побеждают пионеры и дружба".


Фотокружок, 1952 год

Подростки постарше отделывали помещение школы. Младшие работали на кухне, в швейной мастерской, на приусадебном участке, в прачечной и в саду. Постепенно они начали осознавать принцип, что всё в детском доме для них самих. Так начала проявляться и взаимная ответственность. Как среди старших, так и среди младших появилось чувство, что те усилия, которые в них вкладываются, ими же самими и должны охраняться.

Особенным воспоминанием навсегда осталось первое празднование Рождества. Для детей был накрыт большой общий стол. Впервые за много лет каждый из воспитанников получил подарок - материал на новое платье или новые брюки. Это был неожиданный и удивительный сюприз для детей, которые едва ли могли припомнить такие торжества из прежней жизни. Потребовалось особенно много усилий, чтобы в эти трудные послевоенные годы организовать раздачу подарков в таком масштабе. 


Новое платье, ок.1952

Для воспитанников детдома организовывались школьные экскурсии и регулярные каникулы, то с выездом на Балтийское море, то в горы Саксонии (национальный парк Саксонская Швейцария, песчаниковые скалы в излучине Эльбы, прим. перев.) У школьников была возможность многое увидеть. Дети, чьё здоровье было сильно подорвано тяжёлыми военными и послевоенными годами, имели возможность отправиться в санатории.

Однако год спустя прежние семьи были распущены. С введением коллективного воспитания по принципам Макаренко, "детские городки" были в ГДР упразднены, так как эта модель казалась слишком капиталистической.


Бригада автотехников, 1952

При этом такой образец как раз больше отвечал потребностям восточно-прусских детей, чем организация по группам.  Им требовалось немного больше защищённости и ощущения безопасности. Но было введено несколько другое воспитание с более строгими принципами. При этом были сформированы группы по возрасту и школьному образованию. Группы составляли примерно по 20 человек, девочек и мальчиков. Самоуправление в его прежних формах также было отменено, изменилось и название - из детско-подросткового городка стал просто районный детский дом, позже перименованный в "Детский Дом им. Эрнста Тельмана". Пионерская организация и  Союз Свободной Немецкой Молодёжи (немецкий аналог ВЛКСМ, прим. перев.) играли большую роль, был основан Совет детского дома. В каждой группе был свой председатель, который отчитывался перед советом. Центральным пунктом стала учёба, школьные успехи были "альфой и омегой".


Кириц, столовая. 1952 год

Прения, обмен мнениями и принятие обязательств в учёбе стали постоянными повестками дня. Заседания Совета детского дома и всеобщие собрания регулярно проходили в большом зале. Здесь планировались праздники, экскурсии и прочие мероприятия, проходили консультации и принимались решения. Некоторые из старших девочек, бывших беженок, уже получили к тому времени профессии воспитательниц в тогдашнем окружном центре Потсдаме, и в большинстве случаев вернулись на работу обратно в Кириц. Они хорошо знали всех детей, их заботы и нужды. Многие из других старших детей смогли продолжать учёбу и получить аттест зрелости в других школах-интернатах.

Глава 11

Возвращение в школу

С самого начала детские дома и приюты в Советской зоне оккупации преследовали цель :"всем детям.. (...) при поступлении оказывать помощь в учёбе и в работе"

Эта установка воспринималась со всей серьёзностью. В 1950 году, лишь несколько месяцев спустя после основания ГДР, новое министерство народного образования уже приняло "Директивы о первичном обеспечении детей и подростков из семей переселенцев в сборных лагерях Германской Демократической Республики". Там придавалось очень важное значение скорейшему началу школьных и производственно-учебных занятий, по возможности уже в лагерях. При этом для школьников-переростков намечались особые мероприятия по содействию и поддержке. При помощи элементарных учебных курсов и классов более высоких ступеней, они должны были как можно скорее переходить в нормальные школы и по окончании иметь возможность поступать в профессиональные училища.  Особые меры содействия охватывали как профессиональное обучение, так и среднюю школу. Многим это открывало дорогу к квалифицированным профессиям. В документах об опеке над детьми и подростками указывалось также, что эти мероприятия планируются с учётом первой пятилетки, для того, чтобы удовлетворить потребности ГДР в квалифицированной рабочей силе. 

Политическое руководство молодого (немецкого) государства также ставило своей целью воспитание юных лояльных граждан и профессионалов для народного хозяйства.


Школьный выпуск, 1952

Многие дети приехали в Германию, будучи в возрасте старше 14-ти лет и не попадали в категорию "обязательного 8-летнего образования". Однако в детских домах было основополагающее правило, что школьный курс должен быть пройден и это должно стать подготовкой к "взрослой" жизни. Воспитатели также получили рекомендации, как дети должны быть введены в курс политических вопросов и знаний. Это стало побуждением и к чтению газет. Участие в больших демонстрациях и манифестациях считалось само собой разумеющимся, как и ношение пионерской формы и формы Союза Свободной Немецкой Молодёжи. В общем и целом, все дети из Восточной Пруссии покидали детский дом с хорошим багажом знаний и многочисленными практическими навыками, с аттестатом об окончании школы и с договором о дальнейшем профессиональном обучении в кармане.

Глава 12

Тётя Герда

Возможно Кириц стал бы таким же детским домом, как и множество других, если бы не особое участие одной женщины, которую дети с любовью и почтением называли "тётя Герда". Герда Зукер - председатель "Народной солидарности" земли Бранденбург (массовая организация в ГДР для оказания добровольной помощи престарелым, инвалидам и детям, прим. перев.), позже уполномоченная представительница "Народной Солидарности" в совете округа Потсдам, она опекала детский городок Пиннов и Кириц и заботилась о "своих детях". Она приехала уже в Пиннов и привезла с собой мячи и спортивные снаряды. Дети любили её и охотно шли на контакт. Спустя много лет она вспоминала один случай из самого начального периода, который произошёл с маленьким Ричардом, тогда 3-х лет от роду: "Он сидел у меня на коленях и вдруг почувствовал, что я не могу понять его (он не знал ещё немецкого). Внезапно он положил свой маленький кулачок на мою руку и я увидела подарок, которым он хотел меня порадовать - большого жука-оленя".

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Это не моя собака  :) Это чучело волченка, фото сделано в начале месяца в Тикси. К сожалению единственный спокойный "абориген"  ::)

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Это не моя собака  :) Это чучело волченка, фото сделано в начале месяца в Тикси. К сожалению единственный спокойный "абориген"  ::)

Трофей? На полярных волков охотитесь, сударь?  :biggrin: А волчонок, похоже, крупный - подросток, не щенок... А какие ещё там "аборигены"? Песцы, евражки??
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Да какой трофей!  ??? Чучело для фотографирования туристов. Имелось веду собаки-аборигены. А там собаки страшные, большие и лохматые!  :) Ну еще есть медведи, полевки...  ::)

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Да какой трофей!  ??? Чучело для фотографирования туристов. Имелось веду собаки-аборигены. А там собаки страшные, большие и лохматые! :) Ну еще есть медведи, полевки...  ::)

Ага... внешне производят угрожающее впечатление, а вообще добродушные. У меня были чукотские ездовые псы - добрейшие существа  :) Суслик полярный - евражка - тоже прикольный.. смешной такой  ::)
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Так в поселке в это время только собаки охранники да сторожевые...  ??? евражки-дьабырааска

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Так в поселке в это время только собаки охранники да сторожевые...  ??? евражки-дьабырааска

Ох как я отстала от жизни  ??? В моё время в заполярных посёлках сторожевых собак не было  ;) Разве что в Витиме и Ленске на портовых складах.
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Капитализм-с  :diablo:

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Капитализм-с  :diablo:

Что, и там??  :shok:  А в Тикси -то чего им надо?? Глухомань..  ???
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
так своё добро надо охранять!  :aggressive: Кладовки, сараи, гаражи...

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
так своё добро надо охранять!  :aggressive: Кладовки, сараи, гаражи...

 :shok:  С трудом представляю себе в каком-нибудь Чокурдахе или Нижнеколымске виллу, которую нужно охранять с ротвейлером  :biggrin:  Хотя времена меняются  :diablo: И не в лучшую сторону в смысле морального климата.  Но в заполярье без взаимовыручки не проживёшь, по-моему..
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Тут не про виллы, а в частности про кладовки где хранятся съестные припасы.

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Re: Из Восточной Пруссии в Кириц. Волчата - дорога в Бранденбург
« Ответ #24 : Воскресенье 25 Августа 2013 09:22:30 »
:shok:  С трудом представляю себе в каком-нибудь Чокурдахе или Нижнеколымске виллу, которую нужно охранять с ротвейлером  :biggrin:  Хотя времена меняются  :diablo: И не в лучшую сторону в смысле морального климата.  Но в заполярье без взаимовыручки не проживёшь, по-моему..
Ротвейлера содержать на Севере, это издевательство над собакой или вы оооооооооочень богаты, чтоб его содержать его! ???

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Re: Из Восточной Пруссии в Кириц. Волчата - дорога в Бранденбург
« Ответ #25 : Воскресенье 25 Августа 2013 13:04:17 »
Ротвейлера содержать на Севере, это издевательство над собакой или вы оооооооооочень богаты, чтоб его содержать его! ???

Я пошутила..  :)  Наверное надо было взять это слово в "кавычки", просто как собирательный образ сторожевой собаки  ;) Я родилась и выросла на севере, работала (геологом) в Заполярье. Правда это было ооооооочень давно. И тогда сторожевых собак в посёлках не держали. Во всяком случае я не помню. А чукотские псы большие и добрые, злого в упряжку не поставишь  :biggrin:

В городе собака во дворе, естественно, отпугнёт незваного посетителя. Вот в Витиме помню, на нефтяном причале вдоль забора бегала какая-то "шавка", изображая из себя "охранника"  :biggrin:
« Последнее редактирование: Воскресенье 25 Августа 2013 13:07:33 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Алексей Андреев

  • Full Member
  • ***
  • Сообщений: 120
Я пошутила..  :)  Наверное надо было взять это слово в "кавычки", просто как собирательный образ сторожевой собаки  ;) Я родилась и выросла на севере, работала (геологом) в Заполярье. Правда это было ооооооочень давно. И тогда сторожевых собак в посёлках не держали. Во всяком случае я не помню. А чукотские псы большие и добрые, злого в упряжку не поставишь  :biggrin:

В городе собака во дворе, естественно, отпугнёт незваного посетителя. Вот в Витиме помню, на нефтяном причале вдоль забора бегала какая-то "шавка", изображая из себя "охранника"  :biggrin:
Сейчас неосталось ездовых, остались пастухи да охотники, ну и охранники  :)

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
Re: Из Восточной Пруссии в Кириц. Волчата - дорога в Бранденбург
« Ответ #27 : Воскресенье 15 Сентября 2013 21:16:51 »
ПРОДОЛЖЕНИЕ


Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ VII

ЧАСТЬ I   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ III ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ IV ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ V  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ VI ЗДЕСЬ

Глава 12

Тётя Герда


Герда Зукер, 1950

Возможно Кириц стал бы таким же детским домом, как и множество других, если бы не особое участие одной женщины, которую дети с любовью и почтением называли "тётя Герда". Герда Зукер - председатель "Народной солидарности" земли Бранденбург (массовая организация в ГДР для оказания добровольной помощи престарелым, инвалидам и детям, прим. перев.), позже уполномоченная представительница "Народной Солидарности" в совете округа Потсдам, она опекала детский городок Пиннов и Кириц и заботилась о "своих детях". Она приехала уже в Пиннов и привезла с собой мячи и спортивные снаряды. Дети любили её и охотно шли на контакт. Спустя много лет она вспоминала один случай из самого начального периода, который произошёл с маленьким Ричардом, тогда 3-х лет от роду: "Он сидел у меня на коленях и вдруг почувствовал, что я не могу понять его (он не знал ещё немецкого). Внезапно он положил свой маленький кулачок на мою руку и я увидела подарок, которым он хотел меня порадовать - большого жука-оленя".

В первые годы было очень трудно обеспечить все разнообразные потребности детского дома. Герда Зукер была упряма и использовала все каналы, находящиеся в её распоряжении. Она рассказывала: "когда я совсем заходила в тупик, помогали советские друзья. Дети были больны и мне срочно нужны были полотенца. Я никак не могла добиться их получения. Тогда я пошла к советскому товарищу Левиену и попросила о помощи. Раздобыть их он тоже не мог, но он просто открыл свой собственный шкаф и достал всё, что принадлежало лично ему. "Пожалуйста", только и сказал он."

Председатель "Народной солидарности" не пугалась никаких сложностей, если дело касалось "её детей". Например, она обратилась прямиком к Вильгельму Пику, президенту ГДР. Он поддержал её усилия. Так она смогла гарантировать снабжение детского дома. Налаживала Герда и контакты с советскими офицерами. Добившись того, что дети получили дополнительное питание через советские вооружённые силы. Начальник СВАД (Советской военной администрации, прим. перев.) в федеральной земле Бранденбург Василий М.Шаров и офицер по работе с молодёжью Фёдор П. Пенкин, стали её постоянными партнёрами по переговорам.

Впрочем госпожа Зукер не чуралась контактов и с американскими военными, которые также раздавали щедрые пожертвования. Через них дом получил аптечки, а также красивую одежду и необычные игрушки к Рождеству - вещи, которые детям не могли присниться и в самых сладких снах.


Детский дом Кириц

Но Герда Зукер заботилась о детях не только в материальном смысле. От её внимания не ускользали и дети, у которых были плохие успехи в школе. В беседах с воспитателями она снова и снова указывала на то, что и эти дети должны непременно иметь возможность получить профессию. В то время это ещё не казалось таким само собой разумеющимся

Для многих Герда Зукер осталась одним из самых важных в жизни воспоминаний. Для них председатель Народной солидарности была не просто покровительницей детского дома, но и, в первую очередь, личным другом, близким человеком, почти как "родная мать". Зиглинде Кенцлер, сирота из Кирица, встретившая там и своего будущего мужа, также осиротевшего ребёнка из Восточной Пруссии, рассказывает, оглядываясь в прошлое:

"Наши детьи были очень опечалены тем, что из-за войны у них не было бабушек и дедушек. Когда об этом услышала Герда Зукер, то тут же пообещала им, стать для них бабушкой. Да, такой она была и всегда относилась к нашим детям очень нежно. Это делало и нас счастливыми".

Герда Зукер была человеком, посвятившим всю свою жизнь этим восточно-прусским ребятишкам. Позже в разговорах она вкользь упоминала, что в жизни от много отказалась. Хотелось иметь и свою семью и детей. Она не могла не появиться ни на одном из детских праздников, будь то окончание школы, гражданская конфирмация (в ГДР праздник вступления молодёжи в жизнь, по достижении 14-летнего возраста, прим. перев.) или карнавал.  Благодаря своей увлечённости, активности, обязательности и сердечности для многих детей "тетя Герда", как они её называли, стала не просто примером, а почти идолом (иконой).


"Большие" в гостях в детском доме, 1952


Глава 13

Вновь увидеть братьев и сестёр

Дирекция детского дома в Кирице очень старалась помочь детям в поисках их родных. Снова и снова рассылались поисковые запросы в службу нового Красного Креста с просьбой о контактах и поддержке. Был случай, когда мать из-за воровства продуктов в Восточной Пруссии была отправлена на долгий срок в Сибирь, в то время как дети жили в Кирице. Тогда руководство детского дома связалось с посольством ГДР и с советскими властями, чтобы добиться досрочного освобождения. Также детский дом стремился всеми силами содействовать детям, ещё остававшимся в Литве, получить разрешение на выезд в Германию.
Отцы, возвращавшиеся из плена в Федеральную республику и матери, пережившие сибирские ссылки, часто не могли поверить в то, что дети их выжили без родительской опеки и защиты в хаосе  нечеловеческих послевоенных условий. И тем сильнее была радость, сопровождавшая успешные поисковые акции. В 1950 году был организован эшелон с детьми из различных домов и приютов, нашедших своих родных в западной зоне (оккупации). В 1951 году из Литвы в Кириц прибыл ещё один большой эшелон с восточно-прусскими детьми, многие из которых уже не говорили по-немецки и должны были снова учить свой родной язык. Не всем удалось возвращение в мирную жизнь. Были и те, кто не смог быстро адаптироваться в обществе и им светило только направление в исправительно-трудовые колонии. Пару раз случалось так, что во время общих собраний старшие дети восставали против руководства детского дома, стараясь предотвратить отправку своего товарища в специальные учереждения для трудновоспитуемых. Разумеется, случалось и так, что подростки убегали из детдома,чтобы на свой страх и риск пробираться на Запад, устраивая свою жизнь без "голубых рубашек" (форма Союза Свободной Немецкой Молодёжи, прим. перев.) и "идеалов социализма".


Семья Йенте
Слева направо Ингрид Фишер, Ингеборг Танненбаум, Манфред Танненбаум, Эрих Фишер, Хорст Фишер, Урсула


До тех пор, пока в Кирице были лишь дети из восточно-прусских эшелонов, там царила особенная взаимосвязь, постоянно создававшая некую атмосферу. Позже сюда добавились и другие дети, которых направляли в детские дома, например от родителей, лишённых соответствующих прав. Они, в известном смысле, отличались от старожилов, так как имели и родителей и отчий дом, в то время как сироты из Восточной Пруссии воспринимали детдом как полноценную замену собственному дому и семье.


Как правило, выпускники детского дома ещё долго продолжали навещать его и после того, как успешно начали профессиональную жизнь и завели собственные семьи. Они навсегда сохранили в памяти, в какой ситуации они были в этот дом приняты и в каком состоянии находились в первые послевоенные годы, как успешно они учились и как помогали им воспитатели найти дальнейший путь в жизни.


Воспоминания бывших воспитанников Кирица


Каникулы в Саксонской Швейцарии (национальный парк). Вместе с детьми из детского дома Корин. В первом ряду в центре Ингрид Фишер, 1950

Ингрид Шнайдер, урождённая Фишер (1935, Кёнигсберг), до 1946 года жила в Побетен (Романово, прим. перев.), затем её мать с тремя детьми была направлена на работу в колхоз. Много раз семья была вынуждена скитаться в районе Кёнигсберга в поисках пристанища. После того, как мать не вернулась из поездки в Литву, дети были предоставлены самим себе. Пока наконец Ингрид и её братьев не доставили в милицию и не отправили в детский приют. Память сохранила многое.

В 1945 мы не бежали. Мы остались на месте и люди в деревне рассказали, что нам нужно идти к Балтийской косе (отделяет Калининградский залив от основной части Балтийского моря, часть принадлежит России, часть косы является польской, прим. перев.), что там, как будто, детей и женщин сажают на корабли. Так что мы отправились к косе. Это я ещё помню. Было очень холодно и мы громко плакали. Здесь собралось очень много людей, чтобы покинуть Восточную Пруссию через залив до прихода русских. Но там ничего не происходило и мы вернулись обратно в Побетен. В Побетен мы жили в подвале и уехали, до того как пришли русские, это сопровождалось непрерывными обстрелами, на машине с боеприпасами в Нойкурен (Пионерский, прим. перев.), где переночевали в казарме. Затем нам предоставили там жильё. В этом доме был склад боеприпасов в подвале и женщины испытывали постоянный страх за своих детей. Когда пришли русские, они не были очень приветливы. Они выгнали нас из жилого квартала, сразу заявив: "Мы сейчас расстреляем вас всех". Затем подошла вторая группа (воинская), которая погнала нас к Пальмникен (Янтарный, прим. перев.). Там, в Пальмникен мы устроились в здании вокзала вместе с другими семьями. Моя мать, которая со страху не могла долго оставаться на одном месте, хотела идти дальше. "Нам надо обратно в Побетен", - сказала она. И мы опять побрели обратно в Побетен через все деревни. По дороге нас постоянно "цепляли" русские. Мы, дети, должны были смотреть на насилие над женщинами. Ни в одном доме мы не могли найти покоя от русских. Семьи, шедшие с нами, ночевали в лесу или в канавах под открытым небом.  Вернувшись в Побетен, мы жили с другими немецкими семьями. В 1945 году моя мать заболела, у неё был тиф. Мы попали в какой-то детский дом при кладбище. Там было страшно. Впервые нас били и толкали. Практически нечего было есть, дети мёрли, как мухи. Это было ужасно. Однако затем объявилась моя мать. Оказывается она лежала в русском госпитале в Нойкурен и я потом часто навещала её. Наконец её перевели в Раушен (Светлогорск, прим. перев.) и мне казалось, что она умрёт, но одна медсестра шепнула мне, что мама скоро вернётся домой.

Из Побетен мама с другими женщинами должна была ездить на грузовике в Инстербург (Черняховск, прим. перев.) на работу. Я хорошо помню, что часто её не было дома целыми днями. Мы, дети, снова были предоставлены сами себе. В июле 1946 русские перевезли нас в Ашлякен (вероятно имется ввиду Клеверное, бывший округ Велау, в Знаменском районе КО, прим. перев.) Там моя мать работала в сельском хозяйстве. Я не помню, был ли тогда мой старший брат ещё с нами или уже ушёл своей дорогой. Нам было действительно очень плохо. Когда мы ушли из Ашлякен я не могу припомнить. В любом случае моя мать сказал: "Мы не можем здесь оставаться, мы умрём с голода". Она постоянно стремилась в Кёнигсберг. Она полагала, что из Кёнигсберга мы должны и сможем как-то выбраться в Германию. Таким образом, мы бежали из Ашлякен, воспользовавшись ночной темнотой. Долгое время мы укрывались в Тапиау на Прегеле (Гвардейск, прим. перев.) вместе с другой немецкой семьёй, в маленьком привокзальном домике. Но русские нашли нас там и мы снова пустились в путь. Мы, то есть я, моя мать и двое младших братьев, снова пустились пешком в направлении к Кёнигсбергу. Когда мы наконец добрались туда, то выяснилось, что " людей там просто режут", так мы сразу оставили город и отправились в направлении Гросс Линденау (Озерки, Гвардейский район, прим. перев.) Там мама стала работать в колхозе и, насколько я помню, получала хлеб и деньги. Однако потом работы не стало и мои младшие братья так заболели, что не могли даже ходить. У них образовались огромные нарывы, полные гноя. Один русский военный врач сказал, что их надо постоянно смазывать жиром, чтобы они зажили.  Но не было ни шмальца, ничего. Так как я слышала, что в Литве можно достать съестное, то решила поехать в Литву. До того дня,  само слово Литва было мне неизвестно. Одна женщина сказала нам: "Туда и обратно можно успеть за один день". Сама я не имела ни малейшего понятия, мне только исполнилось 11 лет. Вечером я отправилась на главный вокзал Кёнигсберга и с другими детьми поехала в Каунас. В пути нас часто выталкивали из поезда. Спустя несколько часов мы приехали. Но куда же идти в этом Каунасе? Сначала нас было трое, потом мы разделились. Я могу припомнить, что оказалась у какого-то пастора. Он был очень мил и приветлив. Он даже хотел оставить меня у себя. Но я не хотела. Я ведь пообещала матери, что снова вернусь домой. Нам ведь нужен был хлеб и сало. Я "обчистила" у людей кладовку с припасами и сбежала под покровом темноты. Я была ещё и одета, эти люди дали мне новое платье и новую куртку, так как появилась я у них обрванная и в обносках. 

Наконец с рюкзаком, полным еды, я появилась на вокзале в Каунасе. Там толпилось много немцев и старшие дети моментально украли мой рюкзак. Я стояла на вокзале и рыдала. Да, тогда именно так и было - более сильные были всегда правы. Обкрадывали не только детей, но и стариков. Тогда везде бродило много банд, немцы и русские, подростки и взрослые.

Таким образом, я снова отправилась от деревни к деревне. Сначала у меня было двое попутчиков, потом я осталась одна. Но у меня ничего не получалось. Крестьяне не хотели ничего давать. Они говорили: "Здесь уже были (попрошайки)". Но в одиночку мне ещё было и страшно. Однажды вечером мы, дети, ехали на повозке с брёвнами, куда нас взял один из крестьян. Мы испытывали неимоверный страх, к этому вдруг раздался ещё волчий вой. Дети сидели сверху на досках и каждый наверное думал, кто кого столкнёт с повозки. Я тогда доехала вместе с крестьянами в усадьбу. В дороге звери выли постоянно, они ведь тоже были голодными. Крестьянин по пути снова и снова бросал в стороны зажжённые лучины, чтобы волки не подходили близко.

Я бродила до тех пор, пока снова не собрала еды, затем отправилась обратно в Кёнигсберг. Для начала я села не в тот поезд, который шёл в направлении Риги. Я ехала уже несколько часов, когда наконец сказала кому-то: "Ну вот, скоро должен быть Кёнигсберг". Тот ответил: "Ты едешь не в том направлении". Когда поезд замедлил ход, я спрыгнула и поехала в направлении к Кёнигсбергу.

Когда я наконец добралась до Линденау, прошло ещё два дня. Моя мать не находила себе места от беспокойства, где я так долго пропадаю. Не может быть, чтобы я так долго там шастала. Я ведь ещё совсем ребёнок. И потом она поехала сама с соседкой, так как считала, что успеет туда и обратно за один день. Я говорила ей, что она не сможет (обернуться) за день. Но она поехала. Из этой поездки они обе не вернулись.

А для нас наступила суровая зима с великим голодом. Мы ходили пешком из Линденау в Кёнигсберг, просили там милостыню и искали что-нибудь съестное. Часто мы ночевали под вагонами на Северном вокзале. Питались мы отбросами или голодали.

Тогда там ещё было много немцев. Но они ничего не подавали нам, так как сами не имели достаточно еды. Я вспоминаю русскую женщину у которой было своих четверо маленьких детей и тем не менее, она ещё что-то приносила нам. Мы также шли в больницу милосердия (открытая в 17 (?) веке больница для бедных. Сейчас, кажется, это областная больница (?), прим. перев.) Там работали русские и немецкие врачи, которые заботились о нас. Они говорили, что нам нужно в приют, иначе мы погибнем. Мы не имели представления о том, что такое приют и только спрашивали, дадут ли нам там поесть. Мой брат снова и снова ложился на землю, так как не мог ходить. Какое-то время мы ещё задержались в этой больнице. Моего брата положили на обследование. Один немецкий врач сказал мне: "Если твой брат останется в больнице, постарайся не разлучаться с ним. Или привяжи его руку к свой руке или спи с ним в одной кровати". Мы так и поступили. После выписки из "Милосердия" нас поймали милиционеры и привели в детский приёмник. Там мы жили вместе с немецкими и русскими детьми. Нас кормили, избавили от вшей и вообще хорошо заботились о нас. И оттуда меня и братьев отправили в детский дом в Даркемен (Озёрск, прим. перев.) Это было весной 1948 года. Нам очень повезло, иначе мы погибли бы от голода. Мы бы просто не выжили. У нас не было ничего, ни одежды, ни обуви. На ноги мы наматывали тряпки. В октябре всех детей из детдома привезли в Кёнигберг, оттуда уходил эшелон в Германию. Сначала мы прибыли в Эггезин, а затем далее в Пиннов в детский дом.  Там нас определили в школу. Я родилась в 1935 году, но мне никто не верил, так как я была очень недоразвита. И меня определили в младший класс. Но поскольку в русском детском доме у меня появились подруги, то я пошла в школу сместе с ними. Таким образом, я попала хотя бы в третий класс. В детдоме мне удалось пройти курс восьмилетки. В 1944 - 48 гг. я не могла посещать школу. После окончания школы передо мной встал выбор профессии. Но я не имела представления о том, кем хочу стать. Наши воспитатели всегда очень заботились о том, чтобы мы получили практические профессии. Если следовать мечтам наших учителей, то мы все должны были стать врачами, педагогами, профессорами и всё в том же духе. Мне было сказано: "Ты станешь воспитателем и отправишься в Педагогический техникум в Потсдаме".


Отдых на Балтийском море, 1949. Слева направо Марлис Кенцлер, Герта Бём, Ингрид Фишер, Аннелизе Енскат

Однако в конце 1953 года мой учитель в детдоме сообщил мне, что этого образования больше недостаточно для работы в детском доме. И я должна ещё три года проучиться заочно для того, чтобы потом сдать экзамены и получить диплом учителя с правом преподавать в школе. Этот заочный курс я завершила в апреле 1956. .

Эта учёба была для нас, детдомовских детей, действительно непростой, так как у нас были большие пробелы (в образовании) из-за войны. Сначала я работала воспитателем в Потсдаме, а потом вместе с многими другими девушками из бывших детдомовцев, вернулась обратно в Кириц, где ещё жил мой младший брат. И до 1959 года я работала там педагогом. А затем перешла в отдел по борьбе с беспризорностью в районном комитете народного образования города. В 1960 я поступила в институт по специальности работник социального обеспечения. По окончании учёбы в 1961 я работала в Берлине в отделе по борьбе с беспризорными. Сегодня я пенсионерка.

Мы должны быть благодарны нашим воспитателям за многое. Нашим главным делом было - учиться. И они с успехом преподали нам этот урок. Так что и в дальнейшей жизни мы справлялись со всеми проблемами.

Разумеется, всё пережитое наложило сильный отпечаток. И с воспитателями мы мало говорили об этом. Мы просто вытесняли всё (из памяти). Я думаю, что и педагоги вряд ли могли бы нам помочь в наших переживаниях. Тем не менее, мы были весёлыми и дружелюбными детьми и подростками, которые вполне справлялись и за пределами детского дома.

Когда сегодня, спустя годы, мы говорим с нашими бывшими учителями, например с Эдит Хаупт, то она подтверждает наши мысли. Она говорит: "Когда я сейчас слышу о том, что вам пришлось пережить, то понимаю, что тогда мы просто не знали бы что делать и как с вами обращаться". Воспитатели были молоды, неопытны, без образования. Они учились в процессе работы в течение первых лет.

Своего брата Герхарда я потеряла в Восточной Пруссии, когда в 1945 моя мать лежала с тифом в госпитале. Во времена ГДР мои поиски успехом не увенчались, да в то время такие темы не были предметом публичного обсуждения. После воссоединения Германий, я снова попыталась узнать, где он мог быть и получила сообщение из поисковой службы о том, что в 1948 году он прибыл с детским эшелоном из Восточной Пруссии и был направлен в детский дом в Бишофсверда (районный центр в федеральной земле Саксония, прим. перев.) Позже он сбежал оттуда. Некоторое время он жил у нашей старой тётки в Бонне, но недолго. Позже он, как будто, с бродячим цирком перебрался в Америку.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи
« Последнее редактирование: Среда 15 Января 2014 23:01:16 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ

Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ VIII

ЧАСТЬ I   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ III ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ IV  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ V   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ VI  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ VII ЗДЕСЬ

Воспоминания бывших воспитанников Кирица


Рут Розе, урождённая Табель (1930, Кёнигсберг) до 1947 жила в Кёнигсберге и видела, как погибли от голода её мать и младшие брат с сестрой. После смерти всех родных Рут уехала в Литву и бродила по деревням, выпрашивая еду. Позже пряталась в подвале в Инстербурге ожидая эшелона, с которым вернулась в Германию в конце лета 1948 года.


Группа воспитательницы Рут Табель, 1952

В 1945 Кёнигсберг был объявлен городом-крепостью и мы оказались заперты. Моя мать не смогла убежать с нами, с детьми. Когда множество беженцев ушло, она сказала: "Это наш дом, мы останемся здесь. Почему мы должны уходить?" 8 апреля пришли русские. Сначала мы все - женщины и дети - должны были выйти наружу. Каждый угол был осмотрен и после этого нас погнали из города. Позже нам разрешили вернуться, но затем  опять прогнали из Кёнигсберга. Наконец солдаты снова пустили нас, и опять выгнали, так что первые дни мы постоянно были в пути. Наконец нам окончательно разрешили вернуться на нашу улицу. Дома были разрушены. Их подожгли бывшие там поляки. Верхние этажи полностью наползли друг на друга. Мы остались в подвалах, в руинах. Некоторые жили в бараках. В 1946 году нас согнали в колхозы. У меня были ещё младшие брат с сестрой и моя мать не могла работать в поле, так как была больна. Потому она с младшими снова отправилась домой в Кёнигсберг. Я осталась в колхозе и полгода работала там с одной упряжью лошадей. Во всяком случае мы получали немного еды. Я до сих пор хорошо вижу эти голубоватые жёсткие горошины передо мной. Сверху немного воды и всё это было нашим супом. В то время это считалось нашим обедом. Но в любом случае, это было горячей пищей. Я выглядела очень истощённой и скорее лет на 12, хотя мне уже исполнилось 14. Позже меня освободили от работы и я отправилась обратно в Кёнигсберг. Я уже не помню, топили мы тогда печку или нет, а если топили, то чем. И не могу припомнить где мы разжигали огонь. Во всяком случае, обитали мы  в подвале. Я с братом, который был младше меня на четыре года, постоянно выходила на улицу в поисках съестного. Недалеко от нас у Шёнфлис располагались казармы. Там выбрасывали довольно много остатков. Иногда можно было выскрести из-под снега картофельные очистки. Мы приносили их домой. А ещё были большие рыбьи головы, солёные тресковые головы, просто огромные. Но воду мы черпали только из воронок, оставшихся после бомбёжек, или из пожарных водоёмов. Так мы получили всевозможные болезни, в том числе и дизентерию. В первое время мы ещё должны были вместе с матерью ходить и разбирать руины. Там со стен сбрасывали верёвки, а потом все вместе по команде тянули за них. Эту работу выполняли женщины. Мужчин там, кажется, не было вообще. Мы продолжали ходить к казарме и искать еду. Я очень хорошо помню день 16 декабря 1946 года. У моей матери день рождения 17-го, а 16-го мы пошли к казарме. Там стояла маленькая деревянная повозка, на другой стороне улицы. Солдаты делили продовольствие для других. При этом они  что-то выносили, а потом туда загружали. Когда они снова ушли, я встала "на шухере", а мой брат ухватил в повозке коричневое ведёрко. Потом мы быстро сиганули в кусты, чтобы перевернуть ведёрко и опорожнить его. Однако его содержимое просто промёрзло. Там было сердце, лёгкие и печень. Внезапно мимо прошло несколько русских, они спросили: "Schto takoj?“ Мы ответили второпях: "Ничего, ничего", схватили ведёрко и, прижимая его к животу, понеслись во весь опор через пустырь к дому. По дороге мы постоянно оглядывались: не преследует ли нас кто... Если бы нас поймали, то скорее всего всего избили бы до смерти, ведь мы украли. Но мы благополучно добрались домой, а содержимое ведёрка стало подарком нашей маме ко дню рождения.



Нам пришлось обитать и у канала, вплотную к Преголи, это был канал Георга. Там нас разместили в большом бараке, по которому бегали крысы. В подвале обитало много семей и у всех всё время что-то пропадало. Люди начали взаимно обвинять друг друга в воровстве. Однако пропавшие вещи просто сгрызали крысы. Мама спала в одной кровати с мой младшей сестрой, я делила с братом соседнюю кровать. Однажды ночью мой брат закричал: "Мама, мама, крыса укусила меня за ногу". Мама ответила: "Иди к нам в кровать". Теперь младшие спали вместе с ней.  Я радостно подумала тогда: "Ну вот, по-крайней мере у меня есть своя кровать". Однако радость моя была недолгой, вскоре опять появилась крыса и укусила меня за губу, которая к утру посинела и распухла. Так что и радость моя от единоличного обладания кроватью тоже испарилась. Врачей не было, надеялись что всё пройдёт и так.

В этом бараке, наряду с другими, жила и одна наша соседка, госпожа Редут. Вместе с ней мы как-то поймали сбежавшую лошадь. В соседнем сарае стоял большой экскаватор, я так и вижу передо мной его тёмный каркас. Там мы привязали лошадь. Госпожа Редут забралась наверх с топором и стала бить. Так она била и била, пока мы не забили лошадь до смерти. Мы, дети, стояли вокруг. В конце, с животного быстро сняли шкуру, запихнули в мешок и выбросили в Преголю. Мясо разделили на части, всё нужно было делать как можно скорее, никто не должен был знать, никто не должен был нас видеть. К тому же, это было лето. Мясо спрятали. На следующий день пришёл русский и стал искать своего "loschek". Нет, мы не видели, вообще ничего не видели. Мясо мы позже откопали и съели. Всё это случилось в 1946 году. Тогда дела ещё как-то шли. Мы жили только воровством. Тогда существовало ещё много бункеров, в которых люди припрятывали свои личные вещи, свою собственность. Там было и много припасов, которые мы, дети научились добывать.
Мы также ходили на поля во время жатвы. Русские охраняли зерно по краям поля. В тоже время мы, лёжа в середине, срезали колосья и запихивали в мешок. Потом, когда всё немного стихало вокруг, старались незаметно уползти. В Кёнигсберге уже не было ничего, чтобы найти еду нужно было ходить по деревням. В 1946/47 наступила самая жестокая зима, и у нас не осталось вообще ничего. Под снегом можно было выцарапать не более пары картофельных очисток. Часто, возвращаясь домой, мы говорили: "Мама, если у нас есть только такая еда раз в день, то мы должны умереть?". Она ничего не отвечала на это. Кроме меня у неё были ещё мои младшие брат и сестра. Мне было уже 16, брату 12, а сестре 9 лет.



На Преголи стояла большая деревообрабатывающая фабрика. Ей принадлежал и сарай, где находился клей, которым склеивали слои фанеры. Я не знаю, из чего состоял этот порошок. Однако мы наскребли его, и дома мама, добавив туда немного воды, смогла испечь блинчики, которые мы ели. Действительно, мало кто может себе представить, каким образом мы тогда пытались хоть чуть-чуть насытиться. Кости лошадей, издохших ещё в 1945 году, в 1947 по-прежнему валялись на территории казармы. Мы утаскивали эти большие кости домой. Я не представляю, каким образом матери удавалось их расколоть, но внутри ещё был жир. Хотя мы больше не могли переваривать жир, наши желудки уже были не в состоянии выносить это. Если мы подходили к казарме тогда, когда солдаты выносили мусорные баки с остатками хлеба или картофельными очистками, мы сразу набрасывались на них и моментально съедали всё, что могли найти. Но что мы приносили домой? Чаще всего только картофельную кожуру. Её и делила между всеми мама.

Если сестра говорила: "Я голодна, я хочу есть", то она отдавала ей и немного от своей доли. В 1947 году маме стало совсем плохо, она ослабела от голода. А 13 мая умерла. Теперь мы были в подвале втроём. У нас ещё осталась маленькая ручная тележка и старая простыня для мамы. Потом пришла одна женщина, которая помогла нам укутать маму в полотно.  И мы повезли её на кладбище. Это сделали мы с сестрой поскольку мой брат не мог выносить мёртвых. Он ушёл ещё среди ночи, со словами: "Я пойду что-нибудь поискать. Я пойду что-нибудь поискать!" По дороге на кладбище Лютера мы прошли мимо базара. Там нас знали и некоторые женщины гладили нас, когда мы проходили мимо. Они видели, что лежит на тележке. Мы привезли маму в морг. Когда мы открыли дверь, мертвецы уставились на нас, там были и те, кто так и сидел в кюветах на обочинах дорог и просто "задремал". Ах, мы испытали такой ужас, что просто скатили мёртвую маму с тележки и понеслись прочь.

Теперь мы остались одни. Одним человеком стало меньше и нам нужно добывать еды на одного меньше.  Мы даже не испытывали траура. У нас не было больше вообще ничего. До этого момента мой брат и я просто должны были ежедневно добывать пропитание для четырёх человек. В таком количестве мы больше ничего не могли доставать. 27 мая умерла наша младшая сестра. Тоже от голода. Её я так же, как и маму, отвезла на тележке на кладбище. И для неё нашёлся мешок, в который завернули тело.  Мой брат был ужасно болен, в нём было много воды. Его ноги так распухли, что с треском лопались и оттуда текла вода. Кроме того, у него появился нарыв. Потому мы решили найти врача. Мы слышали, что у Шёнфлис (Комсомольское, прим. перев.) ещё как будто живёт один. По пути к кладбищу он сидел сзади в тележке. Она так тряслась в дороге, что его нарыв лопнул и нам не нужно было больше к врачу. На кладбище было много воронок, в которые были набросаны тела и он всё это видел. 8 июня ночью мой брат начал всё время повторять: "Рут, Рут, если я умру, то куда попаду - на небеса или в ад?" Я отвечала: "Ты пойдёшь туда, где Лило" (сестра Лизелотте, прим. перев.) Он жаловался: "Как болят мои ноги". Я встала и решила пойти поискать что-нибудь поесть, так как мы были ужасно голодны. Днём, в мусорной куче у казармы я нашла немного кислой капусты, которую принесла домой. Теперь я поставила плошку рядом с ним и убежала. Когда я вернулась, капуста свисала у него изо рта, он был мёртв. Но, по крайней мере, он хоть что-то поел. Я больше не спускалась в подвал. Я решила оставаться во дворе. Я соорудила из камней очаг и прокипятила всё бельё, которое было на мне. Ведь мы имели на себе огромное количество вшей и блох. Ах, что я говорю, не мы имели, а они имели нас. Они были и в волосах и в одежде, да ещё и блохи. Мы не мылись и не снимали обносков. Брата я оставила лежать в подвале. В 1947 году уже были люди, посланные собирать трупы. Они разыскивали их и отвозили на кладбище, где тела складывали в траншеи, обливали бензином и поджигали, чтобы избежать эпидемий.

Теперь я осталась совсем одна. Что же мне делать? Я поехала в Литву. Ведь у меня больше не осталось никого. Каждый вечер в 12 часов с вокзала отправлялся поезд в том направлении. Так, я вместе со всеми прыгнула на подножку вагона и поехала. На каждом вокзале мы должны были спрыгивать с поезда, поскольку появлялась милиция. Мы прятались, а когда раздавался третий свисток, снова цеплялись к вагону.

В Литве я бродила от деревни к деревне. Иногда меня охватывала тоска по родному городу. Я побывала в Шештокай, на юге Литвы и на севере, в Купишкес, в Карпишкес, потом вернулась домой в Кёнигсберг. Но там никого не было больше и никто не ждал меня. Вскоре, однако, меня взяла к себе одна женщина. Когда я возвращалась из Литвы, у неё я могла распокавать свой рюкзак, она обстирывала меня. Днём я возвращалась, выгружала всё, что привезла и отправлялась обратно. В Литве люди тоже были приветливы. Иногда я утром уходила из одного дома и долго шла по лесу, так как расстояние (между хуторами) было очень большим. Для меня это казалось тогда - несколько миль. Когда я оказывалась у следующего двора, наступало уже время сна. Летом можно было спать в стоге сена. Одна семья пустила меня зимой и позволила спать на печи. Я легла позади. Но когда стало жарко, забегали вши и я страшно зачесалась. Вся спина покрылась коркой со струпьями. И я сцарапывала струпья, чтобы стряхнуть вшей. Другими словами, мы - нищентсвующие дети-попрошайки, были полностью запущены. Так шло время. Мне давали немного борща, пару картофелин, кусочек хлеба. На Рождество забивали скотину. Я помню зимой забили свинью. Для меня вырезали кусочек сала и я съела его с жадностью. Это было ужасно. Но у меня снова что-то было в желудке и была рада, что могу переварить это.

Потом я опять вернулась в Кёнигберг. Там была большая хлебная фабрика. У одного русского были лошади и он брал там канистры с кислым тестом или со старым хлебом, предназначенным только для лошадей. Когда никто не видел, он перебрасывал через забор ведро и для нас. Мы ели этот корм. Я постепенно ослабла так, что могла сделать прямо только пару шагов, направо или налево я не могла повернуть, потому что сразу падала. Позже я надолго задержалась в Литве, до весны 1948 года. Когда я отправилась туда в последний раз, то сшила себе маскировочную куртку из старого брезента. Мы висели на вагоне, где во время поездки было так холодно, что мы просто примерзали. От Кёнигсберга до Каунаса было по меньшей мере 8 часов пути. Некоторые не могли держаться, разжимали руки и падали вниз. О них больше никто не вспоминал. Но у меня, должно быть, был ангел-хранитель, который крепко держал меня.  Когда мы наконец прибыли в Литву, моя брезентовая куртка, отсыревшая в пути, замёрзла и стала совершенно твёрдой.

Что стало бы с нами, если бы не Литва и не люди там? Мы, вероятно, умерли бы от голода. И ни одна живая душа не спросила бы про нас.

Меня снова охватила тоска по дому и я, через Гумбинен и Инстербург, вернулась в Кёнигберг.  Поезд прибыл в 6 часов вечера. Я брела по улицам с рюкзаком за спиной и не видела ни одной живой немецкой души. Я ничего не слышала о том, что все уже уехали. Но вокруг не было никого, ни одного немца. Я, рыдая, брела по улицам, по тем самым улицам на которых, как мне было известно, должны были оставаться немцы. Я искала их в домах и на огородах, но нигде не было ни души. Но я помнила, что на поезде, на котором я приехала, немцы сошли в Инстербурге, а я поехала дальше. Поскольку я помнила, что в 12 ночи уходит поезд из Кёнигсберга, то побежала на вокзал и вскочила в вагон до Инстербурга. И с весны до осени я не трогалась с места. Я даже не ездила больше в Литву. В Инстербурге я нашла немцев. Присоседиться всегда к кому-то можно. Так, в одном подвале я жила вместе с некой госпожой Йопен, у которой было двое детей. Старшую звали Бригита, а младшую Лене. Им было что-то около восьми и десяти лет. Так мы поселились в одном подвале. Однажды пришла одна русская и спросила меня, не смогу ли я присмотреть за её малышкой Таней. Я стала сидеть с девочкой, а в обед могла пойти в больницу, где работала русская и где мне давали поесть. Таким образом, я немного поправилась и пришла в себя. Позже всех облетела новость: "Немцы могут уехать.." Но для этого нужны были документы, удостоверение личности, получение которого стоило 30 рублей. Мне уже исполнилось 17 лет, но у меня не было 30-ти рублей. Потому я спросила госпожу  Йопен, не сможет ли она вписать меня в свой документ в качестве дочери. Она ответила: "Да". Я благодарна ей по сей день за это, хотя у меня не было возможности выразить свою благодарность. Таким образом, она взяла меня с собой как 12-летнюю, вписав в своё удостоверение личности. Был составлен большой эшелон, насчитывавший около 2.000 человек. Многие русские запихнули сюда своих возлюбленных. Хотя отдельные персоны не имели права ехать, первыми отправлялись женщины с детьми. В конце весь эшелон был забит до отказа. Наши скудные пожитки мы уже раздарили тем, кто должен был ещё оставаться. И вдруг мы не были вызваны. Тогда дети начали кричать и плакать до тех пор, пока нас на посадили на грузовики и не отправили в Кёнигсберг, где расселили (временно) вместе с другими в палатках на пустыре. Я не знаю, как долго мы должны были оставаться там. И куда нас направят потом, тоже не знал никто. Мы не имели ни малейшего представления. Нас могли отправить куда угодно, хоть в Сибирь. И вдруг русские подогнали поезд, в который мы и сели.  У нас был настоящий вагон. Я не знаю, сколько дней мы были в пути. Может 14 дней от Кёнигсберга до Одера? Наш поезд останавливали на запасных путях. Вагон был закрыт. На каждом вокзале была перекличка и перерегистрация, так контролировали, все ли мы на месте. Однажды поезд остановился на Одере. Кто-то сказал, что мы уже в Германии. На той стороне было видно много огородов и палисадников. Я ещё помню, что конвой там не закрыл вагон и мы попрыгали с поезда и пошли к этим садам. Там люди подарили мне большое яблоко. Оно было очень спелым, так что это произошло скорее всего в сентябре. Мы больше не имели представления ни о дате, ни о времени. Солнце вставало и садилось опять. Часов не было ни у кого. Мы ложились спать, если нам казалось, что уже наступило время сна. Наш путь окончился в Кюхензее у Шторкова (округ южнее Берлина, при. перев.) Но сначала нужно было пройти дезинсекцию и карантин. У нас больше не было ничего кроме того, во что мы были одеты. И это были вещи, часто сшитые из лоскутов и лохмотьев. В Кюхензее нас заново одели. Для начала выдали по паре обуви. Ботинок у нас не было вообще, большинство носило на ногах вместо обуви, намотанные тряпки. Я сплела себе из шпагата шлёпанцы, в которых и ходила. И вот наконец мне дали туфли, что-то типа лодочек с полотняным верхом. Что мне с ними делать? За забором стояли местные, сразу скупавшие у нас новые вещи. Я уже не помню, что они давали за это. В любом случае они были очень заинтересованы в наших обновках и мы их им продавали.

Наш эшелон был очень велик, его разделили. Некоторые поехали в Саксонию, некоторые в другие места. Я понятия не имела, куда нужно мне. Потом стало известно, что осиротевшие дети должны отметиться в списках. Их отправляли дальше в приют. Я зарегистрировалась и, действительно, меня отправили в Пиннов в детский дом. Так я с детским эшелоном и приехала в Пиннов. Мы были сильно истощены... и никто не хотел верить, что мне уже 17 лет.


Перед входом в детский дом Пиннов, 1949

Школу я посещала только до 1944 года, до массированных налётов и бомбёжек Кёнигсберга. Тогда я ходила в седьмой класс. В Пиннове я могла посещать школу ещё полгода. Господин Мит был моим классным руководителем. В детдоме меня выходили и откормили. Руководство дома и воспитатели сначала должны были решить, для какой работы мы годимся, куда нас можно направить. Кого-то послали на кухню, кого-то в швейные мастерские. В 1949 мы переехали в Кириц, там я тоже работала на всех работах. Затем директор дома спросил меня, не хочу ли я стать воспитательницей. В 1950 году я поехала в Потсдам и через полгода сдала экзамены "на воспитателя". Я училась вместе с теми, кто был гораздо сильнее меня, поскольку они пришли прямо со школьной скамьи. И мы должны были всё освоить всего за полгода, чтобы выполнить требования, предъявляемые к воспитателям. Так, я сдала экзамены и вернулась в Кириц. Я работала с детьми и мне это нравилось. Мне были понятны все их тревоги и заботы, я ведь была одной из них.  Все мы были беженцами. В 1953 году я оставила детский дом. Я тогда познакосмилась со своим будущим мужем и переехала. Но осталась в окрестностях Кирица.


В своей группе в Кирице я была самой старшей. Мы там никогда не говорили о своих впечатлениях и о том, что было в Литве. Все молчали и у каждого была своя судьба. У каждого были свои переживания. Три с половиной года я скиталась по подвалам и руинам. Никто не может себе представить, что можно три года прозябать без регулярного питания и без питья,  не имея настоящей крыши над головой. Невозможно себе представить, что можно так выжить, мы были как будто "вне закона". Тот, кому не довелось этого испытать самому, никогда не сможет этого понять. И мало кто мог поверить тому, что это действительно с нами происходило. Эти времена нельзя забывать.


ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оригинал статьи
« Последнее редактирование: Среда 25 Июня 2014 00:56:08 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

Оффлайн Tortilla

  • Редакция
  • Hero Member
  • *****
  • Сообщений: 10790
ПРОДОЛЖЕНИЕ


Нашёл: NetGeo  Перевела: Tortilla

Страна: Германия
Издание: "Из Восточной Пруссии в Кириц" (Отрывки из книги)
Автор: Рут Лайзеровиц


Из Восточной Пруссии в Кириц
Волчата - дорога в Бранденбург

ЧАСТЬ IX


ЧАСТЬ I   ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ II  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ III ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ IV ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ V  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ VI  ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ VII ЗДЕСЬ
ЧАСТЬ VIII ЗДЕСЬ



Воспоминания бывших воспитанников Кирица

Генрих Кенцлер, родился в 1934 в Калаусхёфен, где жил до января 1945.
Затем после смерти матери с оставшимися шестью братьями и сёстрами пытался кое-как выжить. После года нерерывной борьбы с голодом, вся ватага оказалась в советском детском приюте, откуда и отправилась в конце 1948 в Германию.



Братья и сёстры Кенцлер, 1942. Слева направо: Фердинанд, Генрих, Герхард, Марлис, кузина Зигрид Кенцлер, Эрика, Руди


Если я сегодня ещё в состоянии писать отчёт о войне и изгнании, то лишь потому, что мне очень сильно повезло и у меня были силы пережить все ужасы, кошмары и бегство. Моему отцу Герману Кенцлеру, младшей сестре Эрике и моей матери Марии Кенцлер, урождённой Бальзер, повезло меньше. Они, выражаясь словами  Антье Вольмер, заплатили за преступления Второй мировой войны своими жизнями. Мы, выжившие - нашим детством, юностью, здоровьем, долгими годами отлучения от школы и даже частью нашей пенсии, так как наш детский труд никем не учтён. Но я всё же, по-прежнему, не в состоянии описать страдания, страх, надежду и борьбу за жизнь тех, кому не повезло.

Я, Генрих Кенцлер родился 11 октября 1934 в Калаусхёфене/ Восточная Пруссия. Я был третьим ребёнком из девяти и самым старшим из мальчиков. После призыва моего отца в Фольксштурм (народное ополчение) в самом начале 1944, мне уже приходилось выполнять поручения в нашей крестьянской усадьбе. С этого момента Вторая мировая война обрела для меня, тогда 9-летнего мальчишки, конкретные формы. В начале 1944 наша школа в Побетен (Романово) была занята немецкими военными, частью противовоздушной обороны, а поскольку она распологалась в воздушном коридоре анлийских эскадрилий, то сгорела от бомбёжки уже во время первых воздушных налётов на Кёнигсберг. Так прервались школьные занятия, не дотянув и до окончания третьего класса.

В январе 1945 для нас, как и для многих других семей, началось бегство. На телеге с лошадью мы прибыли в Альткурен. Здесь и настигла нас перемена фронтов. Моя мать спросила одного советского комиссара, можем ли мы теперь вернуться домой и получила ответ: "Если хотите, то сейчас, немедленно, пока не подошёл обоз, тогда все дороги будут заблокированы". Сказано, сделано, мы пустились в обратный путь в направлении Калаусхёфена. До переезда Ликсаиден наша поездка протекала относительно спокойно. Однако тут мы встретили двух русских солдат, которым понадобились наши лошади. Поскольку мы начали кричать и плакать, то они удовольствовались одной лошадью, а вторую оставили нам. На ней  мы и продолжали путь до Калаусхёфена. Наш жилой дом был полностью разрушен, конюшня и амбар сгорели до фундамента, сохранились только хозяйственные постройки. Моя мать решила вместе с другими соседями поселиться в соседней усадьбе, чтобы иметь крышу над головой. Здесь мы, дети, и пережили все грабежи, насилие и соперничество советских солдат, которое нередко заканчивалось взаимными перестрелками. Чтобы избежать подобных актов насилия на одинокой заброшенной ферме, мы перебрались в Побетен, в здание молочного завода. Теперь моя мать без какой-либо поддержки имела на своём иждивении восьмерых детей. (Одна моя маленькая сестра Ханнелоре уже умерла в результате военных действий). Мой младший брат Ульрих, рождённый в апреле 1944, и  сестра Эрика, могли питаться ещё материнским молоком.  Для меня и других братьев действовало правило "Помогай себе сам, как можешь". Так в конце лета 1945 для меня началась работа мальчиком на конюшне в Побетен, в бывшем поместье Гензеровских.



Моя младшая сестра Эрика не перенесла тягот наступавшей зимы и мы отвезли её на кладбище Побетен. В январе по указу советского командования нас погрузили на грузовики и отправили в Ашлякен, округ Вилау, для работы в колхозе в Гуттшаллен (Заручейное, Гвардейский район, прим. перев.). Мою мать направили на полевые работы, где она получила рану, приведшую к заражению крови и к смерти. Я вначале работал помощником на конюшне, а потом стал извозчиком на повозке с двумя пони. Работа начиналась как правило с восходом солнца, а оканчивалась после заката. О смерти матери я узнал, придя с работы. Её уже похоронили на кладбище Гуттшаллен. Теперь мы, семеро детей, остались предоставлены сами себе.  Госпожа Громбаль, соседка из Калаусхёфена, хотела позаботиться о нас. Но она и сама была тяжело больна, так получилось, что мы дети, теперь должны были ухаживать за ней до тех пор, пока она не попала в больницу в Вилау. Здесь мы потеряли с ней связь.

Летом 1946 началось заселение Кёнигсбергской области советскими семьями. Для меня и моих шестерых братьев и сестёр это значило, что мы должны были покинуть обжитой угол в усадьбе семьи Генрих в Ашлякен и перебраться в избушку с соломенной крышей на другой стороне улицы. Здесь мы и жили без всякой помощи, без поддержки взрослых, без медицинского обеспечения и без постоянного снабжения до весны 1948. Выжили мы, благодаря крапиве, лебеде, диким ягодам, картофельному силосу и ботве, а также картофелю, выуженному из подвалов, где он несколько месяцев пролежал в воде. Если нам везло, то на картофельной кожуре мы обнаруживали остатки крахмала, который шёл в крапивный суп. Выпрошенные или собранные на помойке картофельные очистки считались самым лучшим блюдом в нашем меню. Сбор колосьев, просеивание кучи отбросов после последнего обмолота в поисках оставшихся зерён стали ежедневной работой моих братьев и сестёр. К деликатесам относились птичьи яйца, даже аистиные, так же, как и лягушки и птицы всех видов. О больших животных мы и не помышляли. Работая на конюшне с лошадьми, я мог сам о себе позаботиться и, кроме того, порой набить карманы зерном, отрубями или принести домой картофеля. Зарплату я не получал, при случае меня вознаграждали куском хлеба или горстью муки. Поскольку я не знал другой жизни, это казалось мне нормальным. Разумеется мои пони дежурили не каждый день, кроме того из-за беременности долгое время были неработоспособны. Так получилось, что однажды один мальчишка спросил меня, не поеду ли я с ним в Литву. Он проговорился, что от литовских крестьян можно получить достаточно еды. Вооружившись парой пожиток для личного употребления и несколькими вещами для возможного обмена, мы отправились на ближайший вокзал и стали терпеливо ожидать товарного поезда, который бы отправлялся в Литву. Я заснул, но мой спутник разбудил меня, когда появился поезд. Мы рванулись к нему и, поскольку вагоны были заперты, уселись на буфера, то есть мы сидели на них верхом, старась удержаться на круглых дисках, причём без рукавиц или другой защиты для рук. Наконец поезд тронулся и мы, полные надежд и волнений, поехали. При движении вагонов, между буферами образовывался зазор, но при торможении они смыкались и мы должны были срочно обезопасить наши пальцы, чтобы их не раздвило между буферами. Мы пересекли Мемель и в целости и сохранности добрались до Тауроггена. Там мальчишка отправился своей дорогой, которая ему, разумеется, уже была знакома, мне же предложил другой путь, где тоже могли быть щедрые крестьянские усадьбы. Так мы расстались. Вдалеке от знакомых, не владея чужим языком, не умея разобрать буквы кириллицы - так я пробирался дальше. Я потерял представление, где находится Таурогген и как далеко я уехал от своих родных.  До третьего класса у меня не было занятий по естествознанию, и я не знал ни географии, ни карт.  Храбро перебирая ногами, я подкрался к первой попавшейся на глаза усадьбе, сдерживая колотившееся сердце. Дворовая собака была на цепи, то есть опасности не было, затем меня заметила крестьянка и отнеслась ко мне очень сердечно. Даже если она не поняла ни слова, она догадалась о моём желании, угостила меня и дала еды на дорогу. Начало было положено и так шёл день за днём. Я спал там, где настигла меня ночь. С разрешения фермеров я укладывался в  сарае, а если мне не разрешали, искал стог сена в поле.

Как-то я проводил ночь в одном совсем разрушенном сарае. Какой-то немецкий мальчишка уже устроил там себе ночлег.  Было холодно и шёл дождь. Паренёк предложил мне своё одеяло, однако, заметил при этом: "Но у меня вши". Ну что ж, на следющий день они были и у меня, зато я хорошо выспался. Мальчишка посвятил меня в некоторые тонкости попрошайничества и пояснил важнейшие литовские словечки, которые могли быть мне необходимы. Постепенно мой рюкзак заполнялся кусками хлеба и обрезками сала. Одна крестьянка даже дала мне пакет с мукой, в котором я спрятал пару яиц. Однажды я привлёк внимание большого пса, который так долго преследовал меня, пока этот мешок с мукой и яйцами, наконец, не стал его добычей. Но жизнь продолжалась и постепенно зрело решение о возвращении домой. Я не помню как, но я действительно снова оказался в Тауроггене. Чем ближе к городу, тем больше вероятность встретить немецких детей. И правда, я наткнулся на группу, которая уже подумывала об окончании путешествия. Я присоединился к ним и шёл с ними до тех пор, пока один мальчишка не сказал мне: "Там живут щедрые крестьяне, они всегда подают что-то, мы уже были у них. Но если ты отправишься туда с полным рюкзаком, то тебе не дадут много." Так он предлрожил постеречь мой мешок, пока я не вернусь. Сказано, сделано. Крестьяне действительно были очень дружелюбны и дали мне припасов на дорогу. Радостный я побежал к мальчишкам, которые, разумеется, исчезли вместе с моим рюкзаком. Я остался ни с чем.  То, что было напихано по карманам от последнего визита составляло всё моё богатство.  Так, в слезах и отчаянии, меня и обнаружила какая-то литовская женщина.  Она хорошо говорила по-немецки и отвела меня к себе на квартиру. После того, как я рассказал ей о своих горестях, она посадила меня в ванну, затем дала подходящую чистую одежду и целый день заботилась обо мне. От неё я получил изрядно заполненный военный рюкзак, который мы между собой шутливо называли "давай-мешок", подробное описание дороги в Тильзит и далее, как добраться в Велау. После того, как она немного проводила меня, мы расстались, но я по сей день благодарен этой женщине, хотя даже не знаю её имени.  По пути в Тильзит я ещё воспользовался шансом, пополнить мои запасы. Я как раз был в одной усадьбе, когда невдалеке разразилась стрельба. Один относительно молодой крестьянин, неплохо говоривший по-немецки, рассказал, что огонь ведут между собой литовские партизаны и советские военные и что между русскими и литовцами не самые дружеские отношения. Я, тогда 12-летний подросток с незаконченными тремя класами средней школы, столкнулся здесь с историей, которая лежала далеко за рамками  тогдашнего моего горизонта, но которая затем сопутствовала моей позднейшей жизни. Он же говорил со мной, как с равным.


Добравшись до Тильзита, я завязал знакомство на мосту Луизы с советским военным постовым, наблюдавшим за движением через мост. После того, как мы какое-то время дружески переговаривались, он сказал, что организует машину, которая возьмёт меня с собой в Гуттшаллен. По принципу: "Не хочешь - заставим!", он остановил военный автомобиль, направлявшийся в сторону Кёнигсберга и приказал шофёру забрать меня и высадить в Гуттшаллен. Так, всего несколько часов спустя я оказался среди моих братьев и сестёр. Радость встречи была огромной, а привезённые продукты - даже если куски хлеба уже затвердели, как камень или раскрошились - стали подарками, словно в один день наступили и Рождество, и Пасха, и Новый год, и Троица. Мы использовали их очень рационально, чтобы хватило как можно дольше. Я опять пошёл работать на конюшню, где стал ухаживать за кобылой с жеребёнком, которую пока не запрягали. Обе мои кобылки-пони были после рождения жеребят отстранены от работы, так что мне приходилось ездить на полевые работы на этой лошади. Если малыш хотел попить молока, то я останавливался и делал перерыв. С одной стороны пил молоко жеребёнок, с другой - доил лошадь я, так что у нас в рационе появилось и молоко, что безусловно, было хорошо.

Но вот наступила зима 1947/48. Это было самое тяжёлое время, которое нам пришлось пережить. На все рождественские дни у нас осталось три кормовых репы, которые мы нарезали тоненькими ломтиками и пожарили прямо на плите очага.

В феврале 1948 перед нашим жильём остановились советские грузовики, меня забрали с поля, лошадь отдали в конюшню, нас с братьями и сёстрами, кроме старшей Хильде, оставшейся ещё работать в колхозе, отправили в советский детский дом недалеко от Инстербурга/Гумбинена.  В этом детдоме, расположенном в бывшем поместье, уже находилось много детей, подобранных подобно нам. Здесь мы начали понимать, что существует другая жизнь. За нами регулярно ухаживали, провели гигиенические и медицинские обследования, одели, старались культурно развлекать, показывая старые немецкие и советские фильмы-сказки.


Генрих Кенцлер в Пинове, 1948. После прохождения карантина были выданы новые  документы


Поскольку я относился к старшей группе, то вызвался добровольно работать в сельском хозяйстве, имея за это привилегии в виде дополнительного куска хлеба с крохотным кусочком масла. Нашими воспитателями были советские граждане, обращавшиеся с нами терпеливо и чутко. Я и сегодня испытываю к ним глубокое почтение.

В начале осени 1948 нас перевели в сборный лагерь в Кёнигсберге. Я с братьями оказался в большом помещении, где жили и другие мальчишки. Снабжение было хорошим, только иногда дело доходило до столкновений с советскими пацанами, которые хотели обменять свою старую одежду на нашу новую, полученную в детдоме. Особенно из-за них пострадал мой младший брат Ульрих. Я хотел вмешаться и позвать на помощь дежурного. Однако мальчишки схватили меня и я должен был выпрыгнуть в окно с третьего этажа, чтобы освободиться. Однако моё сопротивление и приближение воспитателя предотвратили возможное происшествие. Тем не менее,  в изоляторе они продолжали притеснять меня и были затигнуты тем самым воспитателем. Одни из них получил такой подзатыльник, что пролетел по паркету. Затем воспитатель забрал мальчишек с собой.  Через некоторое время они вернулись назад и я боялся, что они начнут мстить. Однако я ошибался.  Один из мальчишек, вероятно подстрекатель, подошёл к моему брату, вернул ему его вещи, обнял и подарил ещё большой кусок пирога. Мне тоже досталась часть и мы стали друзьями. Другой мальчишка, у которого не было руки, по-моему это была левая рука, постоянно носил с собой цепочку от бачка унитаза, которую охотно применял в драках с немецкими детьми. Он рассказал мне, что немецкие солдаты убили его семью, а сам он получил пулю в руку, спасаясь бегством в поле. Там его, полуживого, и нашли соседи. Руку пришлось ампутировать. Поскольку у него больше не было родных, он предложил мне стать его братом и поехать с ним в Киев. Несколько дней спустя я узнал, что его отправили назад в родную деревню, мы даже не успели попрощаться.

Для нас приближалось время, когда мы должны были сесть в поезд - пассажирский поезд - и отправиться с главного вокзала Кёнигсберга в направлении  Германии. 15 октября 1948 года мы прибыли на сборный пункт Эггезин и были помещены в карантин. Я с братьями и сёстрами был в числе детей, которых отправляли в Пинов в Ангермюнде. В этом детдоме собирали преимущественно детей-сирот из Восточной Пруссии. Здесь последовало разделение по возрастным группам и 2 февраля 1949 года наконец, после пятилетнего перерыва, наступил мой первый школьный день. Это было в 4 классе. Долгий перерыв занятий стал следствием того, что после войны в городах и деревнях (Восточной Пруссии)  для нас, немцев, не было школьных уроков.  Наша жизнь заключалась в том, чтобы выжить, добыть пропитание и работу.

В 1949 детский дом из Пинова переехал в Кириц. Мы поменялись местами с полицеским подразделением, которое здесь в Пинове имело лучшие условия для тренировок. В Кирице, в детском приюте "Эрнст Тельман" я прошёл программы 4, 5 и 6 класса и, в связи с хорошей успеваемостью, был направлен в Визенбург для окончания 7 класса. Перепрыгнув 8 класс, я поступил в расширенную среднюю школу в Вальдсиверсдорфе под Буковом, где в мае 1952 окончил 10 класс. Я до сих пор с уважением и почтением вспоминаю наших воспитателей, которые направляли и наставляли нас с огромной чуткостью и вниманием. Тащили нас, если это было необходимо туда, куда одни мы никогда не нашли бы дороги. Наши учителя также вкладывали все силы в своих учеников-переростков. Путём постоянных дополнительных заданий и уроков, консультаций и репетиторства, они постепенно и неуклонно вытягивали нас на уровень нормальных школьников. Таким образом время, отводимое на выполнение домашних заданий, составляло для нас в несколько раз больше, чем для других учеников. Сегодня я могу сказать, что учились мы сознательно и очень интенсивно. Если сравнивать мои школьные знания с сегодняшними знаниями моих детей и внуков, то они демонстрируют не лучшие результаты. Я даже немного горд этим, и я благодарен ГДР, которая так заботилась о нас. Особенно это касается тогдашнего президента Республики Вильгельма Пика и председателя Народной Солидарности земли Бранденбург, госпожи Герды Зукер (о ней тепло вспоминали и другие воспитанники Кирица, см. предыдущие переводы, прим. перев.)



Герда Зукер получает награду

11 мая 1952 до нас дошла новость о том, что на демонстрации в Эссене полицейскими  был застрелен студент Филипп Мюллер *. Это событие так сильно подйствовало на меня что я, невзирая на полное нежелание брать в руки оружие, уже к 20 мая стал членом Народной полиции (Предшественница Национальной народной армии - вооружённых сил ГДР.  12 ноября 1955 года правительство ФРГ объявило о создании бундесвера. 18 января 1956 года Народная палата ГДР приняла Закон о создании Национальной народной армии (ННА) и образовании министерства национальной обороны. 1 марта 1956 года, когда первые части ННА приняли военную присягу, отмечался как День Национальной народной армии (ННА). Прим. перев.) Положенные три года обязательной службы превратились в 36 лет.  Но и здесь я ощущал поддержку других людей. По направлению из школы офицеров я смог получить профессию слесаря-автомеханика, а за пять лет заочного обучения стать дипломированным автоинженером. Разумеется всё это не просто свалилось мне на голову. Это потребовало усилий и настойчивости, а также известной доли лишений, которые со мной выносила и моя семья.

Продолжение ниже
« Последнее редактирование: Среда 25 Июня 2014 01:08:39 от Tortilla »
«Трагедия начнётся не тогда, когда некому будет написать статью в Nature, а когда некому будет прочитать статью в Nature»

 /Михаил Гельфанд/

 

Rating@Mail.ru
Portal Management Extension PortaMx v0.980 | PortaMx © 2008-2010 by PortaMx corp.
Яндекс.Метрика